Вязьмин. Детектив-призыватель 2

— Такое давление действительно способно закончиться тем, что лежит перед нами? — Я коснулся краем карандаша строки о кровоизлияниях, но Даша тут же накрыла её пальцем, не позволяя превратить вопрос в готовый ответ.

— Три обмена под преподавательским надзором обычно заканчиваются головной болью, выговором и жалобой кафедре. Перенеси тот же приём в сырой подвал, добавь злость, энергетик, бессонную ночь и человека, который не умеет вовремя остановиться, — учебная глупость отправит противника в реанимацию. Опытный менталист против неподготовленного рискует ещё сильнее. Только не хватайся за эту возможность как за будущую разгадку: я описываю предел воздействия, а не называю убийцу.

— А официальные специалисты? Их круг можно установить?

Даша отодвинула снимок глазного дна, чтобы я видел её лицо, а не искал там удобную фамилию.

— Официальных проверяет Бирюк. В Академии есть преподаватели, сотрудники дознания, несколько старших студентов с допуском. Я тоже умею входить в контакт с сознанием пациента, когда снимаю болевой шок. Мой профиль строится на согласии и удержании, а не подавлении, но проверить меня всё равно придётся. Дежурство той ночью отмечено проходом по карте, листом назначений, камерами процедурной и подписями двух сестёр. Если собираешь круг людей с возможностью, поставь мою фамилию рядом с остальными и проверь теми же мерками.

Даша пододвинула чистый лист, взяла мой карандаш и первой написала: «Полынцева. Дежурство: карта, назначения, камеры, две сестры». Затем положила карандаш передо мной. На чашу проверки она встала сама, прежде чем я успел устроить удобное исключение для девушки, которая нравилась.

— Поставлю. Спрошу время, доступ и подтверждение дежурства.

— Правильный ответ.

— Смольцева входит в круг по подготовке, которую даёт её должность.

— Входит. Как Тропинин, который сдавал ментальную защиту и ответное давление ещё до твоего рождения. Как несколько инспекторов. Как старшекурсники, чьи дисциплины я разглашать не стану. Навык соединяется с доступом, временем и мотивом; медицинский протокол ни одну фамилию красным не подчеркнул.

Я провёл карандашом вокруг трёх условий в протоколе. Лист с фамилией Даши оставил рядом, первой строкой будущего круга проверки.

— Значит, прежний круг размером со всю Академию сузился до тех, кто умеет давить на сознание, мог добраться до Аркадия и располагал возможностью скрыть последствия.

— Да. На этом остановись. — Даша постучала ногтем по столу возле карандаша. — Следующий шаг должен принести независимый факт, а не ещё одну умную формулировку, которая сделает прежнюю версию красивее.

Уголок её рта дрогнул. Одобрение досталось мне ровно за одну реплику; следующей Даша уже вернула начинающего сыщика на землю.

— Для студента без лицензии рассуждаешь терпимо. Пока сам вычёркиваешь слова, на которых хочется поймать виновного.

Она коснулась перечёркнутого «указывает». Единственная черта сохраняла мою ошибку видимой.

— Буду носить лист как свидетельство медицинского надзора за самоуверенностью.

— Носи. — Даша закрыла папку, однако убирать её не стала. Обошла стол и двумя пальцами ухватила меня за рукав у локтя. Ткань собралась в складку, рука послушно поднялась. — Теперь встречный вопрос: ты сегодня ел?

Вопрос застал врасплох сильнее медицинских оговорок.

— Технически — нет.

— Расшифруй «технически» до того, как оно станет диагнозом.

— Утром был чай. В нём плавала заварка, а заварка когда-то росла. Растение можно считать пищей.

Даша смотрела молча. Под её взглядом шутка прожила несколько секунд, истратила последнюю надежду выдать себя за ответ и умерла.

— Со вчерашнего вечера, — признался я. — Если половина чужого печенья не считается полноценным приёмом пищи.

— Садись.

— Я здоров и пока сохраняю вертикальное положение.

— Садись, пока я не продемонстрировала разницу между здоровым человеком и человеком, который падает лицом на мои пробирки.

Глава 4

У стены стояла табуретка с продавленным сиденьем. Я опустился и только тогда почувствовал, как гудят ноги. Даша тем временем убрала документы в папку, запечатала клапан номерной бумажной полосой и перенесла на соседний стол. Вымыла руки по локоть, вытерла насухо, после чего открыла маленький холодильник под рабочей тумбой.

На верхней полке лежали хладоэлементы, ниже — два контейнера с реактивами, отделённые пластиковой перегородкой. В дверце стояла коробка с крупной наклейкой: «ЕДА. ДАША. НЕ ТРОГАТЬ, ОСОБЕННО ЛЕБЕДЕВУ». Даша вынула её, сверила время на крышке и развернула два бутерброда: сыр, огурец, тонкий ломтик запечённой курицы между уже мягкими кусками хлеба.

— Один был мой, — сказала она. — Второй тоже был мой. Теперь второй твой, но благотворительности здесь нет. Завтра будешь работать головой за карточками, а не падать в архивную пыль от голода.

— Ты предусмотрительно превратила бутерброд в аванс.

— Мой отец торгует лекарствами. Я выросла среди людей, которые умеют объяснить цену бесплатного образца.

Она протянула мне фольгу, поставила на стол две тяжёлые кружки и налила горячую воду из чайника. Пакетики ромашки достала из кармана халата, каждый помяла пальцами, проверяя запах, и опустила в воду.

Первый кусок едва не проскочил целиком. Огурец успел намочить хлеб, курица пахла перцем, сыр лип к нёбу. Обычная еда именно поэтому казалась настоящей и дорогой. Я заставил себя жевать медленнее. Даша села напротив на край стола, поставила одну ступню на перекладину и тоже откусила. За тем, как я ем, не следила — сохранила остаток достоинства, не объявляя об услуге.

— Обувь у тебя мокрая третий день, — сказала она после паузы. — Куртка та же, что на экзамене. Сегодня в столовой ты дошёл до кассы, посмотрел на цены и вышел.

Я поднял глаза от бутерброда.

— Откуда медицинская разведка знает мои перемещения?

— Сидела у окна с карточками и сама выбирала между супом и автобусом.

— Автобус победил?

— Суп. До общежития дошла пешком. В отличие от тебя, разумные решения я принимаю хотя бы через раз.

— Для одного дня богатая статистика.

Даша развернула кружку ручкой к себе.

— Дочь личного дворянина не обязана ездить с водителем. У отца доля в небольшой аптечной сети, мать считает каждый платёж и сортирует скидочные купоны по сроку действия. На мою учёбу семье хватает. На привычку выбрасывать еду — уже нет.

Я собрал фольгу квадратом, загоняя крошки внутрь.

— Сто двадцать три рубля.

— Что именно?

— Весь мой текущий капитал. Хотел проверить точность твоей диагностики.

— Идиот. — Злости в голосе не было, но Даша перестала жевать. — Усадьба действительно заложена?

— Банк обещал до полудня решить, продолжает ли считать меня владельцем имущества, которое принадлежит ему больше, чем мне. Экономка пишет: «Держитесь». Приложение предлагает взять новый кредит. Поддержка работает безупречно.

— Ты мог попросить у Тропинина хотя бы на еду.

— Мог. Вместе с деньгами получил бы ещё один повод считать, что самостоятельно род не удерживаю. Попрошу, когда голод начнёт мешать делу сильнее гордости.

— Уже начал. — Даша поставила недоеденный бутерброд на крышку коробки. — Ты дважды прочёл одну строку протокола и забыл фамилию эксперта, которую потом чудесно вспомнил. Я видела обе попытки.

— Поэтому сейчас ем твой аванс, а завтра таскаю сорок семь карточек.

— Бутерброд упрямство не отменяет.

— Я и не называл его достоинством.

Она отпила ромашку. Пар коснулся веснушек на носу, влажная прядь пристала к скуле. Даша сдула её и продолжила смотреть поверх кружки. Молодое тело Льва успело заметить изгиб шеи, движение груди под расстёгнутым верхом халата и открывшееся между краем юбки и белой тканью колено. Я вернул внимание к её лицу на секунду позже, чем требовалось. Даша поймала направление взгляда, подол поправлять не стала — только поставила ногу ровнее и чуть приподняла бровь, предлагая самому перестать напоминать Фыра возле мясной лавки.

— Простите, доктор.

— Практикантка. И смотри хотя бы с выражением умнее, чем у твоего барсука перед пирогом.

— В этом сравнении Фыр недостижим.

Даша рассмеялась коротко и хрипловато, прикрыв рот тыльной стороной ладони. На миг усталость исчезла с лица. Смех сделал её моложе привычной профессиональной собранности и опаснее для моей способности держать мысль.

— Почему государственная больница? — спросил я. — С аптечной сетью отца проще устроиться в частную клинику.

Улыбка ушла, но оставила после себя тёплую тишину.

— В частной клинике меня сначала назовут дочерью Виктора Полынцева, потом будущей заведующей, и лишь в конце врачом — если повезёт. В государственной приёмной прочитают фамилию на бейдже и потребуют удержать ребёнка в сознании до приезда реанимации. Такой порядок мне честнее.

— Платят там меньше.

— Я умею считать. — В голос вернулась твёрдость, с которой она исправляла медицинские формулировки. — И хочу выбирать работу сама. Иногда консультировать твоё будущее агентство мне интересно. Носить за тобой аптечку, пока ты красиво расследуешь, — чужая жизнь.

— Агентства пока нет, а ты уже грамотно отказалась в нём работать.

— Чтобы потом не услышать, будто ты неправильно понял.

— Тогда фиксируем: сорок семь карточек — разовая встречная обязанность. Дальше только договор и твой свободный выбор.

— Вот теперь договорились.

Она протянула руку через узкий промежуток между нами. Я ответил рукопожатием. Тёплая сухая кожа, уверенное короткое сжатие — всё длилось ровно столько, сколько положено деловой договорённости, и оставило в коже больше, чем ей полагалось.

Даша первой убрала руку и кивнула на запечатанную папку.

— Хочешь ещё одно уточнение бесплатно?

— После разговора с дочерью аптекаря бесплатных вещей я опасаюсь.

— Если ментальное воздействие стало смертельным, нападавший мог не собираться убивать. Человек пытается продавить решение, встречает сопротивление, усиливает нажим, видит последствия и пугается. Это объясняет спешку с ожогами на пальцах и грубую инсценировку. Объясняет, Матвей, но по-прежнему не доказывает.

— Тогда ищем конфликт, в котором Аркадия требовалось заставить молчать, и возможность наскоро подменить картину смерти.

— Либо медицинскую причину, которую мы пока не исключили. Держи запасной выход из собственной головы открытым.

Я допил чай, собрал крошки в фольгу и вернул страницы протокола в отдельные файлы. Номера мы сверили вместе, снизу вверх. Лишь после проверки папка ушла в рюкзак — в другое отделение, подальше от блокнота Аркадия.

— Даша.

— М-м?

— Спасибо. Бутерброд здесь меньшая часть.

Она посмотрела на меня без настороженности первых минут и без профессиональной сухости. Взгляд был человеческим, усталым к концу смены и живым.

— Благодарить рано. Я дала гипотезу, не приговор. Если ты придёшь к Бирюку и назовёшь Смольцеву на основании моих слов, меня выкинут с ротации быстрее, чем я произнесу «медицинская тайна».

— Источник до нужного момента называть не стану. Сначала независимый факт.

— Хорошо бы. — Даша вдруг замерла, глядя на мою левую руку.

Я снова растирал предплечье. Несколько часов назад в архивном закутке опёрся им о металлический угол шкафа; с тех пор каждый поворот кисти отзывался тупым напоминанием.

— Что у тебя с рукой?

— Ничего серьёзного.

— Покажи.

— Это обычный синяк, Даша.

— Покажи, — повторила она тоном, которым, вероятно, разговаривала с упрямыми пациентами вдвое старше себя.

Я снял влажную куртку, повесил на спинку стула и закатал рукав блузы. Ткань зацепилась за локоть; пришлось потянуть зубами. На предплечье темнел широкий свежий кровоподтёк с густой полосой от края шкафа. Он выглядел убедительнее слов про обычный синяк.

Даша подошла вплотную, поддержала предплечье снизу и повернула к лампе. Для девушки её роста хватка оказалась неожиданно уверенной. Та же сосредоточенность, с которой она читала протокол, теперь принадлежала моему телу.

— Удар о твёрдый угол, часа три-четыре назад. Онемение было? Сожми кисть. Разожми. Теперь поверни её внутренней стороной к свету.

Я выполнил. Одной рукой Даша держала запястье, другой последовательно прощупывала кость от локтя к кисти. После каждого нажима ждала ответа мышцы прежде моих слов.

— Терпимо.

— У мужчин «терпимо» часто означает: больно, но жаловаться нельзя, потому что на свете существуют дела поважнее. — Большой палец прошёл вдоль края кровоподтёка, проверяя плотность ткани.

Прикосновение ощущалось ярче, чем требовал осмотр: тепло её кожи на моей остывшей, мягкий точный нажим, близость тела между мной и лампой. Пахло антисептиком, ромашкой и человеком после длинной смены.

— Кость, похоже, цела, движение сохранено, мышца отвечает. Обычная гематома, если ночью не появятся онемение и нарастающая боль.

Она отпустила запястье, достала хладоэлемент, завернула в тонкое полотенце и прижала к синяку.

— Держи сам десять минут. Потом наложу лёгкую повязку. Сегодня руку не нагружай.

— Так просто? Где таинственное сияние целителя?

— В рекламе клиники моего отца. Здесь сосуды повреждены, кровь вышла в ткань. Если я щедро разгоню восстановление, не остановив отёк и не проверив кость, утром получу красивую жалобу и плохую отметку. Дар не отменяет анатомию.

Холод сначала обжёг кожу, потом боль выровнялась. Даша обошла стол, взяла эластичный бинт и остановилась напротив.

— Могу снять мышечный спазм малым целительским воздействием. Синяк останется, тканям потребуется время. Согласен?

— Согласен.

Она дождалась слова и лишь затем накрыла предплечье ладонью. Внутри мышцы разлилось узкое точное тепло, словно застывшие волокна осторожно разжали одно за другим. Даша дышала медленно, считая про себя. Каждый вдох удерживал нажим ровным; мышца отвечала ей медленным ослаблением. Дар жил в её внимании и теле; после него оставалась та же рука, только боль отпускала.

Через несколько вдохов Даша убрала ладонь.

— Поверни кисть.

Я повернул. Тянуло слабее, хотя синяк продолжал наливаться цветом.

— Лучше.

— Вот так выглядит «лучше», а не чудесное исцеление. Ночью приложишь холод ещё раз. Если пальцы занемеют — идёшь в приёмное, какую бы великую улику ни держал в этот момент.

Она начала бинтовать от запястья вверх. Пришлось подойти ближе и поднять предплечье к её груди. Белый халат распахнулся ровно настолько, чтобы взгляд заметил линию блузки и изгиб под ней. Я сосредоточился на каждом обороте бинта, который Даша укладывала ровно и без складок. Помогало заметно хуже, чем хотелось.

— Не туго? — спросила Даша.

— Смотря что именно.

Бинт застыл между её пальцами. Даша подняла глаза и медленно улыбнулась.

— Один шанс исправить реплику, барон.

— Повязка в самый раз. Остальное составляет профессиональную тайну наблюдателя.

— Ещё слово, и снимать бинт будешь зубами.

Узел она закончила аккуратно, без лишнего давления, и сразу моё предплечье не отпустила. При повороте я искал опору; раскрытая кисть остановилась в двух сантиметрах от её талии. Даша посмотрела сперва на замершее движение, затем на меня. Между нами оставались дыхание и удобная возможность сделать вид, будто движения вовсе не было.

— Можно? — спросил я тихо.

Она сама коснулась моей ладонью своего бока. Тёплая ткань халата, напрягшаяся под ней мышца — одна короткая секунда. Потом Даша отвела руку и отступила.

— Вот это было можно. Всё следующее спросишь отдельно и в другой день.

Щёки порозовели, взгляд остался прямым. Она сама дала близость и сама провела границу, поэтому прикосновение не выглядело случайной наградой за удачный допрос.

— Принял.

— Теперь будешь должен честно ответить на один вопрос.

— Задавай.

— Ты действительно веришь, что доберёшься до правды раньше Инспекции? Без лицензии, почти без денег, с барсуком, которого понимаешь только ты, и уликами, добытыми на границе временного допуска?

Насмешки в голосе не было. Честный вопрос требовал такого же ответа.

— Верю. Часть этой веры — самоуверенность. Я хорошо читаю людей, умею держать слежку и упрямее Бирюка в одном конкретном деле, потому что у него их десять, а у меня одно. Отступать мне тоже некуда: официальная версия останется, лицензия уйдёт, банк начнёт решать судьбу дома. Всё это делает меня настойчивым. И всё это способно заставить полюбить первую стройную версию сильнее фактов.

— Ты хотя бы знаешь своё больное место.

— Знать и не наступать — разные квалификации.

— Тогда ещё один вопрос. Что сделаешь, если новая версия потребует рискнуть чужой лицензией, а не твоей?

Я посмотрел на запечатанную папку, аккуратный узел бинта и коробку из-под еды. Сорок семь карточек уже лежали на моей чаше.

— Сначала спрошу владельца лицензии и дам возможность отказать. Если времени на согласие не будет, а опасность окажется немедленной, выберу жизнь. После назову решение своим и не спрячусь за чужой спиной.

— Красивый ответ.

— Другого пока нет.

— Значит, проверю по поступкам.

Даша кивнула медленно, словно взвешивала мои слова на невидимых весах.

— Честно. Этого достаточно, чтобы дать тебе шанс доказать.

В дверь лаборатории резко и торопливо застучали. Фыр не располагал ни руками, ни привычкой стучать, значит, за порогом появилась новая проблема.

— Вязьмин! — Голос Хоря пробился сквозь дверь, возбуждённый и запыхавшийся. — Ты там? Мне нужно срочно сказать, пока не поздно!

Даша вопросительно подняла бровь.

— Твой информатор?

— Должник, ставший информатором против собственной воли. — Я поднялся, проверил папку в рюкзаке и у двери обернулся. — Протокол забираю. Гипотезу помню дословно. Если понадобится официальное подтверждение, сначала приду к тебе с вопросом, а не с давлением.

— Договорились. — Она вернулась к журналу пробирок, но, когда я уже толкнул дверь, добавила вслед: — И Вязьмин. В следующий раз принеси еду сам. Желательно горячую. Мне на дежурстве тоже иногда нечего есть.

— Это приглашение?

— Медицинская рекомендация. Выполнишь вкусно — обсудим формулировку.

Ответить я не успел. Дверь закрылась за спиной, а в коридоре уже ждал Хорь — мокрый от дождя и бега, взъерошенный, с красными пятнами на щеках. Фыр стоял рядом и настороженно обнюхивал его брюки.

— Ты не поверишь, что я узнал. — Хорь схватил меня за рукав прежде, чем я успел спросить. В возбуждении уже жил страх человека, чья новость успела стать опасной для носителя. — Кущин. Помнишь Кущина?

— Его сложно забыть после попытки испортить тебе жизнь доносом декану.

— Вот именно. — Хорь понизил голос и оглянулся на Нину Сомову.

Она заполняла лист назначений за стойкой и слушала вполне открыто. В лечебном крыле быстро отучались изображать глухоту, если рядом обсуждали возможную будущую травму.

— Кущин сегодня искал меня, — продолжил Хорь. — Попросил маленький датчик движения на дверь, два аккумуляторных динамика с белым шумом и таблетки, чтобы руки не дрожали. Срочно, за любые деньги. Я таблетками не торгую, сразу говорю. Глушилок для камер у меня тоже нет. Обычные динамики иногда одалживаю.

— Повтори дословно, что он сказал о таблетках.

Хорь вытер мокрый лоб тыльной стороной ладони.

— «Дай что-нибудь, чтобы сердце не колотилось и голову не повело от давления». Я спросил, какого ещё давления. Он послал меня, ушёл, через десять минут вернулся и снова спросил про датчик. Сам подумай: зачем студенту ночью белый шум, сигнал на дверь и спокойные руки?

— Продолжай. Пока только его слова.

— Я сказал, что технику подбирают под помещение и количество людей. Тут Кущин проговорился: сегодня ночью будет дуэль в подвале спортивного крыла. Настоящая подпольная, без преподавателя. Три обмена, как на учебном спарринге, но отвечать за остановку некому. Он дерётся с Гришей Северовым.

Внутри всё сложилось резким почти телесным щелчком. Даша только что объяснила: старшие примешивают к проявлениям давление на внимание, а неконтролируемый обмен в подвале способен закончиться реанимацией. Хорь принёс страх дрожи, сердца и «давления». Кущин с Северовым уже появлялись в слухах о денежных проблемах, а Аркадий собирал сведения о должниках. Ночная дуэль могла продолжать конфликт, начавшийся до его смерти.

Щелчок понравился слишком сильно. Именно об этом Даша предупреждала: стройная версия ощущается наградой раньше, чем заслужит право стать рабочей.

— Время и место Кущин назвал точно?

— Полночь. Технический вход в подвал спортивного крыла со стороны заднего двора. Замок там символический, студенты давно приспособились. Он сказал: «В этот раз всё серьёзно» и «Гриша должен ответить за слова про Люду».

— Люда Ряжская придёт?

— Кущин сказал, что она знает и будет смотреть. — Хорь наконец отпустил мой рукав. На ткани остались влажные следы пальцев. — Я дальше не участвую. Датчик не дал. Динамики тоже. Если он заявит, что я помог устроить дуэль, всё отрицаю. Я и так у тебя по уши в долгу за историю с доносом о торговле, но подпольная дуэль — это отчисление. Мне двадцать, Вязьмин. Возвращаться в посёлок и объяснять матери, что меня выгнали из-за чужой чести, я не хочу.

— Ты сообщил время и место. На этом твоя часть закончилась.

— Не закончилась. — Он попятился, словно я уже тянулся за новым долгом. — Если ты полезешь туда и назовёшь моё имя, Кущин поймёт, кто его сдал.

— Имя не назову. Но если кому-то будет угрожать жизнь, вызову охрану, даже если потом цепочка приведёт к тебе.

— Вот умеешь ты успокоить человека.

— Обещаю только то, что способен выполнить. Твоё имя не использую ради удобства. Чужую травму твоим спокойствием тоже не оплачу.

Хорь вытер лицо рукавом, несколько секунд смотрел в пол и кивнул. Благодарности в этом кивке не было. Я снял с него одну опасность и оставил другую; честная арифметика редко вызывает восторг.

— Это не новая дуэль, — сказал я Хорю. — Кущин сорвал наш договор. В четверг он должен был встретить нас у технической двери в восемнадцать сорок пять, выйти против Северова в девятнадцать и вернуть дедов амулет до девяти вечера. Вместо этого перенёс бой на ближайшую полночь, спрятал его от согласованных свидетелей и уже держит твою вещь. Датчик, белый шум и таблетки нужны ему, чтобы поменять условия после передачи амулета и остаться единственным человеком, который их помнит так, как выгодно ему.