Спасти Тадж-Махал

— Это был кошмар, — быстро сказала я. — Наверное. Не помню.

— Лжёшь.

— Да, лгу. Но вы всё равно не поверите, если я скажу правду.

— Скажи.

Я посмотрела на него. На то, как он стоит — напряжённый, готовый к чему угодно, кроме, пожалуй, того, что я сейчас скажу.

— Это был не кошмар. Это было... хорошее. Интимное..

Он ничего не ответил. Просто смотрел на меня, и в его глазах было что-то, от чего у меня перехватило дыхание. А потом он развернулся и вышел, и я услышала, как закрылась дверь в его комнату.

Я рухнула обратно на подушки и закрыла лицо руками.

— Ну и зачем ты это сказала? — прошипела я сама себе. — Зачем? Теперь он точно будет думать, что ты сумасшедшая. Или влюблённая. Или и то, и другое.

А потом до меня дошло. Я назвала его имя во сне. Вслух. И он слышал. И он стоял и слушал, как я зову его во сне, и, наверное, думал о том же, о чём я думала сейчас: что бы это значило?

— Влюблённая, — прошептала я в подушку. — Я влюблённая. В начальника стражи. Который пообещал скормить меня шакалам. Классическая Света.

Я рассмеялась. Истерично. В подушку.

Глава 5. Неожиданный дар

Глава 5. Неожиданный дар

Прошло три дня. Три дня относительного затишья. Падишах был занят государственными делами — бенгальцев, о которых я предупредила на совете, взяли без единой потери, и Шах-Джахан праздновал победу. Я слышала, как во дворце гремели барабаны, как придворные пели хвалу падишаху, как где-то в гареме танцевали лучшие танцовщицы. Меня не звали. И слава богу.

Вместо этого я проводила дни в покоях Амара — НАШИХ покоях, мать его, — пытаясь понять, как работает этот мир и как мне, чёрт возьми, вернуться обратно. Кулон на шее всё ещё был там, уменьшенный до размера горошины, и иногда, когда я прикасалась к нему, он казался тёплым. Почти горячим. Особенно по ночам. Особенно после снов.

Я ещё не связала эти два факта. Пока что я просто думала, что у меня температура. Или что акклиматизация в XVII веке длится дольше, чем я рассчитывала.

Амар в эти дни был рядом. Всегда. Он не отходил от меня ни на шаг, и если бы это был кто-то другой, я бы чувствовала себя пленницей. Но с ним — странное дело — я чувствовала себя в безопасности. Он сидел у двери, пока я спала. Он проверял мою еду, прежде чем подать. Он провожал меня даже в уборную — и хотя я протестовала, он просто говорил: «Я буду ждать за дверью», — и ждал. Как огромный, суровый, невероятно привлекательный цербер, который охраняет не врата Аида, а мой мочевой пузырь.

— Знаете, — сказала я ему на третий день, когда мы сидели в маленьком внутреннем дворике, куда он вывел меня «подышать воздухом», — в моём мире мужчины не ходят за женщинами в туалет.

— В твоём мире, наверное, женщин не пытаются отравить.

— Пытаются. Но обычно это делают более изобретательно. Например, женятся на них.

Он посмотрел на меня с тем выражением, которое я уже научилась расшифровывать: «Ты говоришь странные вещи, и я не знаю, смеяться мне или вызывать лекаря».

— У вас в будущем странные обычаи, — сказал он.

— У вас в прошлом тоже. Например, вы до сих пор не объяснили мне, почему служанки приносят мне ваш халат, а не какой-нибудь другой.

— Потому что это мой халат.

— Гениальное объяснение. Просто гениальное. Я прямо чувствую, как пазл складывается.

Он помолчал. Потом сказал:

— Ты носишь мою одежду. Ты спишь в моей постели. Ты живёшь в моих покоях. Если кто-то спросит, чья ты, ответ очевиден.

— Чья? — я поперхнулась воздухом. — Я — СВОЯ собственная. Я не вещь, которую можно принести и положить на полку.

— Ты — проблема. Моя проблема.

— О, какая прелесть. Меня только что сравнили с головной болью. Я польщена.

— Головная боль хотя бы проходит, — сказал он. — Ты — нет.

— Это потому что я — мигрень. Хроническая. С аурой.

— С чем?

— Неважно. Забудьте.

Вечером того же дня всё пошло к чёрту. Это случилось в бане. Да-да, вы не ослышались. В бане.

Амар разрешил мне посетить дворцовые купальни — маленькие, закрытые, предназначенные для высокопоставленных гостей. Он лично проверил помещение, выгнал всех слуг, выставил охрану снаружи и сказал: «У тебя полчаса. Если через полчаса не выйдешь, я войду».

— А если я буду голая? — спросила я из чистого озорства.

— Я уже видел тебя почти голой. Это не произвело на меня впечатления.

— ВРЁТЕ! — крикнула я ему в спину. — Вы тогда чуть саблю не выронили!

Он не обернулся, но я заметила, как дрогнули его плечи.

Купальни были роскошны. Мраморный бассейн, наполненный горячей водой, благоухающей розами и сандалом. Пар поднимался к потолку, расписанному звёздами. Я скинула одежду и скользнула в воду, чувствуя, как напряжение последних дней растворяется в тепле.

— Боже, — простонала я, откидываясь на мраморный бортик. — Если бы здесь ещё был гель для душа и нормальный шампунь, я бы, наверное, согласилась остаться здесь навсегда.

— Что такое гель для душа? — раздался голос от двери.

Я взвизгнула и ушла под воду с головой. Вынырнула, отплёвываясь и кашляя.

— Вы! — заорала я, прикрывая грудь руками. — Вы сказали — полчаса! Прошло от силы десять минут!

Амар стоял в дверях, скрестив руки, и смотрел на меня. Его взгляд скользнул по моим голым плечам, по воде, которая ничего не скрывала, по моим мокрым волосам, прилипшим к щекам.

— Я услышал, что ты кричишь, — сказал он.

— Я не кричала! Я стонала! Это разные вещи!

— Я не заметил разницы.

Он не уходил. Просто стоял и смотрел. И в его глазах было что-то, от чего вода вокруг меня, кажется, начала закипать.

— Вы собираетесь стоять там и смотреть? — возмутилась я. — Это называется вуайеризм. В моём мире за это могут посадить.

— В твоём мире много странных законов. — Он не двинулся с места. — В моём мире мужчина имеет право смотреть на женщину, которую он охраняет. Чтобы убедиться, что она в безопасности.

— И как, убедились? Я в безопасности?

— Ты в опасности, — сказал он тихо. — Но не от врагов.

Я сглотнула. Воздух между нами стал густым, как патока. Я сидела в воде, прикрывая грудь, а он стоял у двери и смотрел на меня так, будто я была не пленницей, не пророчицей, не проблемой — а женщиной. Просто женщиной. Которую он хотел.

— Амар, — прошептала я.

— Что?

— Выйдите.

Он моргнул. Словно очнулся ото сна.

— У тебя ещё двадцать минут, — сказал он и вышел, закрыв за собой дверь.

Я рухнула обратно в воду и закрыла лицо руками. Сердце колотилось так, что волны расходились по бассейну.

— Он хотел... — прошептала я. — Он правда хотел...

Я застонала и ушла под воду с головой. Когда вынырнула, решение было принято: я ничего не буду делать. Просто притворюсь, что этого разговора не было. И буду притворяться, пока у меня не получится.

Этой ночью мне снова приснился сон.

На этот раз он был ярче. Чётче. Я стояла на балконе — том самом, куда меня водил падишах, — и рядом со мной стоял Амар. Без доспехов. В простой белой рубашке. Его волосы были распущены, и ветер трепал их. Он смотрел на меня, и в его глазах была та самая смесь голода и нежности, которую я видела в купальне.

— Я не хочу тебя терять, — сказал он.

— Ты меня не теряешь, — ответила я. — Я здесь.

— Ты из другого мира. Ты можешь исчезнуть в любой момент. — Он шагнул ко мне и взял моё лицо в ладони. — Я не знаю, кто ты. Я не знаю, откуда ты. Но я знаю, что если ты исчезнешь, я никогда себе не прощу.

— Чего не простишь?

— Того, что не сделал этого.

И он поцеловал меня.

Во сне поцелуй был долгим, глубоким, таким настоящим, что я чувствовала вкус его губ, чувствовала тепло его ладоней на моих щеках, чувствовала, как его пальцы запутываются в моих волосах. Я прижалась к нему, и он застонал мне в губы, и его руки скользнули вниз по моей спине, притягивая меня ближе, ещё ближе, пока между нами не осталось ничего, кроме ткани и желания.

— Амар, — прошептала я во сне. — Амар, пожалуйста...

— Что «пожалуйста»? — его голос был хриплым. — Скажи.

— Не отпускай меня.

— Не отпущу.

Я проснулась.

Одна. В темноте. Дыхание сбито, сердце колотится, а тело... тело предательски помнило каждое прикосновение из сна. Я села на кровати и прижала ладони к горящим щекам.

— Чёрт, — прошептала я. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Дверь открылась. Амар стоял на пороге — без доспехов, в простой рубашке, точь-в-точь как во сне. Моё сердце пропустило удар.

— Ты звала меня, — сказал он.

— Я... да... то есть нет... то есть я кричала во сне? Опять?

— Ты звала моё имя. Не кричала. Звала. — Он шагнул в комнату. — Снова кошмар?

— Нет. — Я посмотрела на него. На то, как лунный свет падает на его лицо. На то, как его рубашка обтягивает плечи. — Это был не кошмар.

Он подошёл ближе. Остановился у края кровати.

— Что тебе снилось?

— Вы.

В комнате стало тихо. Так тихо, что я слышала, как бьётся его сердце. Или моё. Или оба сразу.

— Что именно тебе снилось? — спросил он. Его голос стал низким.

— Мне снилось... — я облизала пересохшие губы. — Мне снилось вы меня поцеловали.

Он смотрел на меня. Молча. Бесконечно долго. А потом он наклонился, упёрся руками в кровать по обе стороны от моих бёдер и приблизил своё лицо к моему. Так близко, что наши губы почти соприкасались.

— И как? — спросил он шёпотом. — Во сне это было хорошо?

— Лучше, чем в реальности? — я нервно хохотнула. — Я не знаю. В реальности меня ещё никто так не целовал.

— Хочешь узнать?

Я должна была сказать нет. Должна была оттолкнуть его. Должна была вспомнить, что я — чужая в этом мире, что моя миссия — спасать историю, а не влюбляться в начальника стражи. Но вместо этого я сказала:

— Да.

И он поцеловал меня.

Это было лучше, чем во сне. В сто раз лучше. Его губы были мягкими, но настойчивыми, его руки скользнули в мои волосы точь-в-точь как во сне, и я застонала ему в рот, и он ответил стоном. Поцелуй углубился. Я вцепилась в его рубашку, притягивая ближе, и он перенёс вес на кровать, и я почувствовала жар его тела через тонкую ткань.

— Света, — прошептал он, отрываясь на секунду. — Я не хочу тебя терять.

Точно. Как. Во. Сне.

И тут меня пронзило. Сон сбылся. Слово в слово. Я не говорила ему эту фразу. И теперь — реальность, которая повторяет сон до мельчайших деталей.

— Подожди, — я отстранилась, тяжело дыша. — Подожди.

— Что? — он смотрел на меня затуманенными глазами.

— Я видела это. Во сне. Всё это. Твои слова. Поцелуй. Даже то, как ты сейчас смотришь на меня. Это всё было во сне.

— И что?

— Как «что»? — я вскочила с кровати и начала мерить шагами комнату. — Это значит либо это просто совпадение, либо, что мои сны сбываются! Я очень надеюсь , что это мне только кажется!

— Ты говорила, что знаешь будущее, потому что ты из него.

— Одно дело — знать историю по учебникам. Другое — видеть во сне то, что случится через пять минут! Это разные вещи! Я не знала про поцелуй! Я не знала, что ты скажешь эти слова! Я не планировала!

Он сел на кровати и смотрел на меня. Его дыхание всё ещё было сбитым, волосы растрёпаны, губы припухли от поцелуя. Он был прекрасен. И это бесило. Я выдохнула. Его руки всё ещё лежали на моих плечах. Тёплые. Тяжёлые. Успокаивающие.

— И что мне делать?

— Для начала — выспаться. А завтра посмотрим, что принесёт новый день.

Я вернулась в кровать. Он сел на своё обычное место у двери, но теперь между нами было что-то новое. Поцелуй. Признание. Общее знание того, что мы только что перешли черту.

Я закрыла глаза и мгновенно провалилась в сон. Сон пришёл сразу.

На этот раз мне снился падишах. Он стоял в своей библиотеке, держа в руках книгу, которую показывал мне днём — старый томик Руми. Он улыбался. Но не мне. Той, что стояла напротив него. Я не видела её лица, только спину, закутанную в расшитое золотом покрывало. Падишах протянул ей книгу и сказал: «Это Руми. Ты знаешь его?» И женщина обернулась.

Это была я.

Я смотрела, как я-из-будущего беру книгу, улыбаюсь и цитирую ту самую строфу: «За пределами идей о правильном и неправильном есть поле. Я встречу тебя там». Падишах смотрит на меня с восхищением. Потом берёт меня за руку. Потом подносит мою руку к губам и целует. А потом говорит:

— Ты особенная, Светлана. Я никогда не встречал такой женщины. Останься со мной.

И я-из-сна отвечаю:

— Я не могу, мой повелитель. Моё место не здесь.

— Твоё место там, где ты хочешь быть. А я хочу, чтобы ты была здесь.

Конец сна.

Я проснулась в холодном поту. За окном занимался рассвет. Амар дремал у двери, но когда я резко села, он мгновенно открыл глаза.

— Что?

— Мне приснилось... — я сглотнула. — Мне приснилось, что падишах... что он...

Амар ничего не сказал. Но его челюсть сжалась.

— Это плохо, — продолжила я. — Очень плохо. Если он влюбится в меня, он забудет Мумтаз. А если он забудет Мумтаз, Тадж-Махала не будет. История изменится.

— Может, это просто сон, — сказал он, но я слышала в его голосе сомнение.

— Надеюсь... Но с тобой то сбылось..

Он помолчал.

— Тогда мы должны сделать так, чтобы этот не сбылся.

— Как? Как остановить падишаха?

— Для начала — избегать его.

— Он падишах. Он может приказать мне явиться.

— Тогда притворяйся скучной.

— Скучной? Я не умею быть скучной! Я — ходячий цирк!

— Тогда притворяйся сумасшедшей.

— Я уже притворяюсь. Не помогает.

Он вздохнул.

— Тогда придумаем что-то ещё.

«Что-то ещё» не понадобилось, потому что падишах пригласил меня на прогулку в тот же день.

Приглашение доставил Хошдар — тот самый евнух с лицом, которое знало все секреты дворца. Он вошёл в мои покои с таким видом, будто делал мне величайшее одолжение.

— Падишах желает видеть тебя в Саду Роз через час, — объявил он. — Он просил передать, что приготовил для тебя сюрприз.

— Сюрприз? — я нервно сглотнула. — Какой сюрприз?

— Не имею права говорить. Но скажу так: надень то платье, которое тебе подарили вчера. Падишах будет рад.

Я бросила взгляд на Амара. Он стоял у окна, и его лицо было каменным.

— Передай падишаху, что я почтена, — сказала я Хошдару. — И что я буду.

Когда евнух ушёл, я повернулась к Амару:

— Ты слышал? Сюрприз. Платье. Сад Роз. Это плохо.

— Это очень плохо, — согласился он. — Я иду с тобой.

Сад Роз был прекрасен. Тысячи цветов цвели вокруг, наполняя воздух сладким ароматом. Фонтан журчал, птицы пели. И посреди всего этого великолепия стоял Шах-Джахан — в белом халате, расшитом золотом, с тюрбаном, на котором сверкал изумруд размером с куриное яйцо. Он улыбался.

— Светлана! — он пошёл мне навстречу, раскинув руки, будто собирался обнять. Я ловко увернулась, сделав вид, что поправляю дупатту. — Ты пришла. Я боялся, что ты откажешься.

— Разве можно отказать падишаху? — я выдавила улыбку.

— Можно. Но я рад, что ты не стала. — Он жестом пригласил меня сесть на мраморную скамью у фонтана. Я села. Амар встал в пяти шагах позади.

— Ты говорила, что в твоём мире мужчины дарят женщинам цветы, когда хотят выразить... симпатию, — сказал падишах. — Я запомнил.

Он хлопнул в ладоши, и из-за кустов вышли слуги. Они несли корзины. Огромные корзины, полные роз. Красных, белых, розовых. Они поставили их вокруг скамьи, пока я не оказалась окружена цветами со всех сторон.

— Это тебе, — сказал Шах-Джахан.

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Мой повелитель, — выдавила я, — это... очень много роз.

— Недостаточно. Ты заслуживаешь целого сада.

— У вас уже есть целый сад. — Я обвела рукой пространство. — Это он. Сад Роз. Я буквально сижу в саду.

— Тогда я подарю тебе ещё один. — Он улыбнулся так, будто это решало проблему. — Я прикажу построить сад в твою честь. С фонтанами. С павлинами. С...

— Мой повелитель, — перебила я, что было нарушением этикета, но я уже была в панике, — я не могу принять такой подарок.

— Почему?

— Потому что... — я лихорадочно искала причину, — потому что у меня аллергия!

— Что такое «аллергия»?

— Это когда цветы заставляют меня чихать. И плакать. И покрываться сыпью. Вот, смотрите, я уже... — я изобразила чих, — ...чихаю! Апчхи!

Падишах посмотрел на меня с сомнением.

— Ты чихаешь как-то ненатурально.

Шах-Джахан нахмурился. Я поняла, что перегибаю палку.

— Мой повелитель, — сказала я мягче, — я бесконечно благодарна за вашу щедрость. Но я — чужая в вашем мире. Я не могу принять дары, которые предназначены для... для кого-то более достойного.

— Для кого же?

— Для вашей жены. Для Мумтаз-Махал.

При упоминании её имени его лицо изменилось. На мгновение я увидела в его глазах тень — ту самую тоску, которую заметила в первый день.

— Мумтаз, — повторил он задумчиво. — Она... она другая. Она просто... жена.

— И это прекрасно! — горячо сказала я. — Быть женой — это великое призвание! Особенно женой такого человека, как вы. Она подарила вам детей. Она прошла с вами через войны и ссылки. Она — ваша история.

— Моя история, — медленно произнёс он. — А ты — моё будущее?

— Нет! — почти выкрикнула я. — Я — никто. Я — ошибка. Я — пузырь, который лопнет. Не смотрите на меня, мой повелитель. Смотрите на неё.

Он долго смотрел на меня. Потом встал.

— Ты отказываешься от даров, которые любая другая женщина приняла бы с радостью. Ты говоришь о моей жене так, будто она..

— Я не...

— Не перебивай. — Он поднял руку. — Я не знаю, что тобой движет. Может быть, ты действительно хочешь сохранить мою любовь к Мумтаз, как ты говорила. Может быть, у тебя другие мотивы. Но я скажу тебе вот что: я никогда не встречал такой женщины, как ты. И я не привык отказываться от того, что хочу.

С этими словами он развернулся и ушёл. Слуги поспешили за ним. Я осталась сидеть у фонтана, окружённая корзинами роз, и чувствовала, как внутри всё холодеет.

— Ты слышал? — прошептала я, обращаясь к Амару.

— Слышал, — он подошёл ближе.

— Он только что практически признался мне в... в чувствах. Падишах. Мне.

— Я знаю.

— Что мне делать?

— Для начала — уйти отсюда, пока он не вернулся.

Я встала на негнущихся ногах. Амар взял меня за локоть и повёл обратно во дворец. Всю дорогу мы молчали. Я думала о сне. О том, как падишах целовал мою руку. О том, как это начинало сбываться — не буквально пока, но по сути. Интерес, подарки, слова. Сон шёл к исполнению.

И я должна была остановить его. Любой ценой.

Ночью мне приснился ещё один сон.

На этот раз он был коротким, но ярким. Я видела Мумтаз-Махал. Она стояла на том самом балконе, где падишах показывал мне макет дворца. Она плакала. Слёзы текли по её прекрасному лицу, и она прижимала руку к животу — к тому самому животу, в котором рос её четырнадцатый ребёнок.

— Он больше не смотрит на меня, — говорила она кому-то невидимому. — Он смотрит на неё. На чужеземку. Что мне делать?

И голос — кажется, Асаф-хана, её отца, — отвечал:

— Мы должны избавиться от неё. Пока она не разрушила всё.

Я проснулась от собственного крика.

Амар был рядом мгновенно. Он прижал меня к себе, и я вцепилась в его рубашку, дрожа.

— Что? Что ты видела?

— Мумтаз, — выдохнула я. — Она знает. Она плачет. И её отец... он хочет меня убить.

Амар напрягся.

— Этого не будет, — сказал он. — Я не позволю.

— Это не главное. Главное — что она страдает. Она, чёрт возьми, страдает из-за меня. Из-за того, что падишах смотрит на меня, а не на неё. Я меняю историю. Я ЛОМАЮ историю.

Я вытерла слёзы и посмотрела на него.

— Я должна сделать так, чтобы он возненавидел меня.

— Что?

— Или хотя бы разочаровался. Я должна стать скучной. Нет, хуже — отвратительной. Я должна сделать что-то, что заставит его бежать обратно к Мумтаз.

Амар смотрел на меня так, будто я предложила станцевать на голове.

— И что ты собираешься делать?

— Пока не знаю, — призналась я. — Но я придумаю. Завтра.

На следующее утро я проснулась с твёрдым намерением. Я стану самой отвратительной, невыносимой, скучной и раздражающей женщиной, которую только видел двор Великих Моголов. Я заставлю падишаха разлюбить меня. Я спасу историю.

План был гениален.

Жаль только, что я не учла одного: чем больше я пыталась быть отвратительной, тем смешнее это выглядело. И тем больше падишах мной очаровывался.

Глава 6. Амар: О том, как я перестал контролировать себя, падишаха и эту невозможную женщину

Глава 6. Амар: О том, как я перестал контролировать себя, падишаха и эту невозможную женщину

Я всегда считал, что контроль — это основа всего. Контроль над телом. Контроль над мыслями. Контроль над мечом, над дыханием, над сердцем. Мой учитель, старый раджпутский воин, говорил: «Если ты не контролируешь себя, ты не контролируешь ничего. А если ты не контролируешь ничего, ты уже мёртв». Я запомнил этот урок. Я вбил его в свою кровь, в свои кости, в каждый удар сабли.

А потом появилась она. И весь мой контроль разлетелся вдребезги, как дешёвый глиняный горшок.

Я пишу это не для того, чтобы оправдаться. Я не нуждаюсь в оправданиях. Я — Амар Сингх, начальник императорской стражи, и если я что-то делаю, значит, на то есть причина. Но я пишу это, чтобы понять. Понять, как одна женщина — не самая красивая, не самая знатная, не самая умелая в придворных искусствах — сумела за две недели разрушить двадцатилетнюю крепость моего самообладания.

С чего всё началось? С бани. Да, с той самой проклятой дворцовой бани, куда я имел глупость отпустить её одну.

Я помню этот день до мельчайших подробностей. Она ныла, что хочет помыться «по-человечески», а не из тазика, который служанки приносили в комнату. Я понимал её. В покоях было душно, вода быстро остывала, и она, привыкшая к удобствам своего странного будущего, страдала. Я решил дать ей полчаса в гостевых купальнях — маленьких, хорошо охраняемых, с одним входом.

— У тебя полчаса. Если через полчаса не выйдешь, я войду, — сказал я, проверяя замки на окнах.

— А если я буду голая? — спросила она. В её глазах плясали бесенята.

— Я уже видел тебя почти голой. Это не произвело на меня впечатления.

— ВРЁТЕ! — крикнула она мне в спину. — Вы тогда чуть саблю не выронили!

Я не обернулся. Потому что она была права. Я действительно чуть не выронил саблю тогда, в первую ночь, когда она стояла в моём халате, мокрая, с каплями воды на шее. И я действительно врал, когда говорил, что это не произвело впечатления. Это произвело такое впечатление, что я потом час рубил тренировочное чучело, представляя на его месте собственную несдержанность.

Я оставил её в купальне и встал за дверью. Два стражника по бокам. Сам я опёрся о стену, скрестил руки и приготовился ждать. Внутри журчала вода. Она плескалась, вздыхала, что-то бормотала на своём странном языке. Я пытался не слушать. Пытался думать о расписании караулов, о бенгальцах, о чём угодно, кроме неё, лежащей в горячей воде, в облаке пара, с волосами, разметавшимися по мраморному бортику.

А потом она застонала.

Это был не крик. Не зов о помощи. Это был низкий, гортанный стон удовольствия — такой, какой женщина издаёт, когда... когда ей хорошо.

Моё тело отреагировало раньше, чем мозг успел что-то приказать. Я сорвался с места, распахнул дверь и вошёл. Я не думал о том, что она голая. Я думал только о том, что кто-то мог проникнуть, что ...

Она сидела в воде, прижимая руки к груди, и смотрела на меня огромными глазами. Вода доходила ей до плеч, но сквозь прозрачную глубину я видел очертания её тела — мягкие изгибы, длинные ноги, скрещённые под водой. Пар поднимался вокруг неё, и она была похожа на нимфу из старых легенд, на апсару, сошедшую с небес, чтобы испытать мою волю.