Физрук. На своей волне 5

— Ну… как… Леониду Яковлевичу хочу позвонить…

Она не успела закончить. Я взял трубку из её руки и мягко поставил обратно на рычаг.

— Не нужен нам никакой Леонид Яковлевич, — отрезал я, сбивая Соню с толку.

— Но…, но почему? — растерянно выпалила она. — Олимпиада же находится в его компетенциях…

Друзья, прошу не забыть поставить лайк книге и написать отзыв! Вам не сложно, а автору приятно:)

Глава 4

— Потому что потому, Соня, что всё кончается на «у», — сказал я.

Завуч стояла в полном недоумении и всё ещё сжимала в руках телефон. Я аккуратно перехватил её кисть, мягко, но уверенно отодвинул телефон в сторону, чтобы она больше не пыталась в панике кому-то звонить. И наконец забрал трубку и повесил её на рычаг.

— Давай без лишних движений, — попросил я. — Нам сейчас нужен не звонок, а ясная голова.Соня опустила глаза, сопротивляться она не стала.

— Володя, может, ты обозначишь, что происходит? — прошептала завуч.

— Ситуация простая и мерзкая, — сказал я. — Леонид действительно принял решение отказаться от Олимпиады. Более того — он уже подготовил официальный отказ от участия школы. И сделал это, не уведомив ни меня, ни Марину. Да и тебя, как я понял, он не предупредил, а поставил перед фактом в последний момент.

Соня смущённо кивнула, поправила воротник, чтобы хоть чем-то себя занять. Видимо, ей внутренне не хотелось признавать факт, что директор действительно поставил её перед фактом.

— Да… Леонид Яковлевич мне буквально обмолвился, но… без объяснений, — призналась она. — И, честно, ничто ведь не намекало, что он вот так передумает. Мы с тобой обо всём тогда договорились, что Олимпиаде быть…

Она запнулась и подняла на меня глаза.

— Ты уверен, что он уже направил отказ?

— Уверен, — подтвердил я без колебаний.

Сунул руку за пазуху, достал аккуратно сложенный пополам лист и положил на стол между нами. Документ мягко скользнул по столешнице и остановился прямо перед завучем.

— Вот он. Тот самый отказ, — пояснил я. — Он действительно собирался отправить его, уже расписался… но, — я пододвинул лист ближе к Соне, чтобы она могла рассмотреть дату, подпись и печать, — вот он перед тобой. Неотправленный.

Завуч встрепенулась, коснулась пальцами документа, пробежав глазами по его строкам.

— Подожди… — её голос завибрировал. — Если он уже собирался подать отказ…

Соня запнулась, и в её глазах мелькнула тревога. Она покосилась на меня.

— Почему же Леонид Яковлевич отказ не подал? — наконец спросила завуч.

— Потому что этот документ теперь у меня, — объяснил я, чуть усмехнувшись. — И Лёне об этом знать совершенно не обязательно.

Соня не успела даже удивиться, как я, не сводя с неё глаз, взял лист и медленно начал разрывать его на части. Бумага хрустела, превращаясь в мелкие, бесформенные клочки, и ещё через мгновение белые ошмётки осыпались на стол.

Завуч побледнела и буквально сжалась в комок.

— Владимир Петрович… — изумлённо прошептала она. — Так нельзя… это же официальный документ… так же… так же нельзя с ним поступать…

Завуч, чтобы унять тремор, прижала ладони к столу, будто пыталась удержать остатки дисциплины и порядка, на которых строилась её работа. Её возмущение рвалось наружу тихо, но болезненно, как если бы она сдерживала плач.

— Можно, Соня, — заверил я, подмигнув. — Ещё как можно. Просто делать это нужно аккуратно и вовремя.

Завуч судорожно выдохнула, стараясь привести мысли в порядок. Видно было, с каким ужасом она смотрит на порванные бумажные клочки, разбросанные по столешнице.

— Владимир Петрович… — наконец сказала она. — Вы просто… вы не понимаете. У школы сейчас очень большие сложности. Финансовые. Бюджетные. У нас дыра по всем направлениям, и если Олимпиада ляжет на плечи школы… — она попыталась удерживать голос ровным, но в конце всё же сорвалась. — Леонид Яковлевич объяснил мне всё вчера. Он сказал, что это… что это просто невозможно…

Я внимательно смотрел на Соню и всё понимал без лишних пояснений. Завуч действительно поверила тому, что наговорил ей директор. По итогу Соня ничего не проверила, ни в чём не разобралась…

И сейчас, когда я буквально разорвал версию реальности Лёни у неё на глазах, она чувствовала себя человеком, которого использовали.

Соня, уверен, могла бы докопаться до сути позже, когда эмоции схлынут, а в голове появится место для анализа. Но сейчас она действовала как человек системы. У такого — приказ получен, приказ должен быть выполнен.

Никаких «почему?» или «откуда?». Оно, впрочем, и понятно — в бюрократии точно так же, как в армии: шаг влево, шаг вправо — лишние проблемы. Не хочешь неприятностей — тогда делай, что велели.

Но у меня на подобную логику был совершенно другой взгляд.

— Так, Соня, — отрезал я, — теперь послушай меня внимательно.

Она не перебивала. И правильно делала. А я рассказал ей всё — от первой до последней детали. И про то, как директор с утра вызвал Марину, и как настойчиво требовал заявление, не оставляя выбора. Рассказал про тот самый отказ от Олимпиады, который он попытался протащить, минуя и меня, и Марину, и даже её саму. Ну и про то, что именно я услышал в кабинете Лёни по смете, о чём понял и на что обратил внимание.

С каждым моим словом лицо Сони менялось всё сильнее. Сначала на нём появилась лёгкая озабоченность, потом она сменилась напряжением, следом появилась растерянность. Ну а под конец на её лице застыл испуг. Завуч явно впервые слышала всё это.

— Постой… — выдохнула она. — Но мне же известно… мне же Марина сама сказала, что подала заявление добровольно… по собственному желанию… — Соня запнулась, как будто сама услышала, насколько нелепо звучит эта версия. — Не может быть, чтобы Леонид Яковлевич принуждал её увольняться. Да она… ну… да, она девчонка ещё совсем зелёная, и ей точно нужно набраться опыта. Надо научиться без эмоциональных взрывов работать с этим адским контингентом, но…

Соня осеклась. Сделала вдох — длинный, медленный. Посмотрела на меня, как будто боялась услышать подтверждение собственных догадок.

— Володя… — выдавила она еле слышно. — Неужели… неужели Леонид Яковлевич действительно решил избавиться от Марины сам?

— А знаешь, почему Яковлевич так решил? — хмыкнул я. — Ты вообще задумывалась, зачем всё это директору? Подумай. Полезно будет хотя бы ради собственного спокойствия.

— Я… я не знаю, — она нервно сжала пальцы в кулаки. — Даже не догадываюсь. Лучше ты сразу скажи.

— Скажу, — кивнул я. — Потому что у нашей школы, как выяснилось, появилась одна весьма интересная статья затрат.

У Сони на лице всё отразилось мгновенно: глаза распахнулись, губы превратились в узкую полоску и побледнели. По реакции было абсолютно ясно, что об этом завуч слышит впервые.

— Какая ещё статья затрат? — прошептала она. — У нас же денег нет… вообще. Поэтому мы и отказываемся от Олимпиады, Володь.

— Соня, — я чуть наклонился вперёд. — Есть одна очень занятная смета. И, похоже, что о её существовании не знаешь даже ты.

Завуч зависла, переваривая мои слова.

— И что… — сипло выдавила она. — Что это за смета?

— А вот это самое интересное, — продолжил я. — Смета, судя по всему, каким-то загадочным образом связана с фирмой нашего трудовика.

— Господи… — прошептала Соня. — Какой кошмар…

— Ну, кошмар или нет — это мы посмотрим позже, — сказал я честно. — Но факт остаётся фактом: деньги у школы есть. И, как я понимаю, немалые. Просто они идут мимо… И уж точно у Яковлевича нет никакого дефицита, о котором он тебе напел.

Соня медленно переваривала услышанное. Выглядела она так, словно её привычная картина мира трещала по швам.

— Да не может такого быть… — почти неслышно сказала Соня. — Леонид Яковлевич хоть и занял моё место, но он никогда… никогда не пойдёт на подобные риски. Он же профессионал. Он не допустит такого бардака…

— Профессионал? — я усмехнулся. — Ну если речь идёт о том, как завышать смету — тут да, работает он действительно мастерски.

Завуч молчала.

— Сонь, — продолжил я мягче. — Не ты ли сама говорила, что именно Яковлевич принял на работу нашего… хм, уникального трудовика?

Соня приоткрыла рот, чтобы что-то возразить, но сказать так ничего и не сказала. Медленно закрыла рот и лишь коротко кивнула. Возражать действительно было нечего: факты-то лежали прямо на поверхности.

— Ты, похоже, прав, Володя… — наконец выдала она, медленно проводя рукой по лбу. — Абсолютно прав. И теперь, когда я узнала, что это за человек этот… наш трудовик, — она почти выплюнула последнее слово, — я уверена, что ему плевать на детей. Ему и на работу-то плевать. А если он держится здесь, значит… значит, у него с этого что-то есть.

— Придерживаюсь того же мнения — значит, выгода действительно есть, — подтвердил я. — И наша с тобой прямая задача — понять, в чём именно эта выгода заключается. И куда должны были уйти те самые деньги школы, которых «нет в бюджете» по версии нашего дорогого директора.

Я решил не оставлять недосказанностей, поэтому продолжил.

— Я бы, честно говоря, очень хотел ошибиться, Сонь, — сказал я, пристально глядя ей в глаза. — Но уж слишком стройная картина вырисовывается. Слишком правильная для того, чтобы быть случайностью.

Завуч сглотнула. Теперь она видела ту картину, которую я видел ещё час назад. И она ей категорически не нравилась. Настолько не нравилась, что девчонка нервно прикусила губу.

— Поделись со мной всем-всем, что ты знаешь, Володь, — попросила она шёпотом.

— Хорошо, — согласился я. — Только слушай внимательно.

Я сделал паузу, чтобы собрать мысли, и продолжил:

— Похоже на то, что Леонид с самого начала не верил в 11-Д класс. И уж точно не верил в их победу. Более того, — я усмехнулся, — у меня складывается ощущение, что он никогда в них не верил. Никаких шансов не давал — в своей голове, по крайней мере. И когда он это для себя окончательно решил, тогда и появился в школе наш замечательный трудовик.

Соня дёрнулась, но молчала, жадно ловя каждое слово.

— Кто первый подал идею — директор или трудовик, я, честно, не знаю. Да это и не так важно. Важно другое — школе грозит закрытие. Решение ещё не принято, но всем понятно, куда всё движется. И вот как только Леонид всё это для себя осознал… он сделал вывод. Очень простой и очень циничный.

— Какой, Володь…

— Он решил, что тратить бюджет на школу, которую всё равно закрывают, — неразумно. Кому это нужно? Детям? Учителям? Разумеется, нет. Он решил, что тратить эти деньги куда выгоднее…, но не на школу.

Завуч выглядела так, как будто в любой момент грохнется в обморок.

Я же продолжил:

— Годовой бюджет уже выделен. А раз школа «почти закрыта», то он решил: почему бы не написать красивые бумажки о расходах, ничего не потратить на деле и… — я щёлкнул пальцами, — просто забрать эти деньги себе в карман? А трудовик, через которого будут отмывать, — в доле. Всё элементарно.

Соня покачнулась, будто теряя равновесие.Она долго молчала. Видно было, что разум завуча отчаянно сопротивляется услышанному, пытаясь найти хоть какую-то лазейку и малейшее рациональное возражение.

Но выхода не было.

— Володя… — наконец решилась она. — Но как это может быть? Как вообще возможно, что… — она сглотнула, смачивая пересохшее горло, — выходит, что Леонид Яковлевич… вор?

Я видел, как ей трудно это произнести. У Сони рушится образ человека, которого она считала коллегой, руководителем и профессионалом. А я лишь сказал, не отведя взгляд:

— Соня. Вор — это тот, кто берёт чужое.А тот, кто крадёт у детей и школы… — я сделал паузу, — даже хуже, это крыса.

Дальше я перешёл к деталям.

— Судя по тому, что ты сама мне говорила, у трудовика есть своя фирма. И фирма эта напрямую связана со строительством. Поэтому я ни капли не удивлюсь, если в той самой смете, о которой я сегодня краем уха услышал, речь пойдёт о «ремонте школы». Ремонте, которого не было… и не будет.

Мне начало казаться, что Соня постепенно приходит в себя и берёт себя в руки.

— Это… это немыслимо… — пролепетала она.

Потом замолчала, отвела взгляд в сторону и, уже более твёрдо, добавила:

— Хотя, знаешь, Володь, раньше я бы сказала, что такого не может быть. Но теперь… Теперь, зная нашего трудовика, я понимаю, что такое как раз может быть… Что ты собираешься со всем этим делать?

Завуч смотрела на меня с тревогой, почти с мольбой.

— Соня, — сказал я, — я работаю не с догадками, а с фактами. Меня интересуют не эмоции и не предположения. Мне нужна смета. Та самая, которую наш директор сегодня обсуждал со своим утренним гостем и с трудовиком.

Я сделал паузу, ненадолго задумавшись.

— Пока у меня нет этой бумаги, я не сделаю окончательных выводов. Не люблю стрелять вслепую. Мне нужны факты, подписи, суммы. Тогда и займёмся делом.

Соня резко поднялась со стула, так стремительно, будто собиралась сорваться с места и бежать в кабинет директора.

— Ты прав. Я сейчас же пойду к Леониду Яковлевичу и всё выясню! — сказала она и уже потянулась к двери.

Я поднял ладонь, останавливая её.

— Погоди, дорогая. Придержи коней, — остановил я её.

Она дёрнулась, словно споткнулась на ровном месте, но застыла.

— Не надо сгоряча ломиться в кабинет и переводить всё на эмоции. Мы не имеем права ошибиться, понимаешь?

Соня медленно стекла обратно на стул, всё ещё дрожа от желания действовать немедленно. Её изнутри буквально пожирала сама мысль о бездействии.

— Но почему, Владимир?! — Соня вспыхнула искренним возмущением. — Я ведь как завуч имею полное право знать такие нюансы от и до!

Она начала покачиваться взад-вперёд, словно готова была уже сейчас сорваться к двери директора. И Соня не понимала, почему я её останавливаю.

— Право иметь ты можешь, Сонь, — ответил я. — Но вот идти туда сейчас и делать это открыто — категорически нельзя. Здесь всё надо делать аккуратно. Ни директор, ни трудовик, ни кто-либо ещё вообще не должны знать, что ты что-то понимаешь. Пусть оба продолжают думать, что у них всё под контролем. Ну а ты в их глазах должна оставаться простушкой, которую легко обвести вокруг пальца.

Соня выпучила глаза и снова вскочила, за малым не перевернув стул.

— Но… зачем?

— Затем, что только в таком режиме у нас с тобой будут развязаны руки, — пояснил я. — И для этого нам прежде всего нужна та самая смета. Без конкретики ты будешь лишь эмоционировать, а я — действовать вслепую.

Завуч не сразу села обратно. Явно боролась с импульсом всё же пойти к кабинету директора и в лоб выяснить отношения. Но я видел, что мысль таки начала укладываться у неё в голове. Соня молчала, опустив взгляд на стол, будто пытаясь собрать рассыпанный внутренний пазл воедино.

Пару долгих секунд — и завуч подняла взгляд. Теперь в её взгляде была не растерянность, а смесь решимости и тихой злости на происходящее.

— Наверное, ты прав, Володя, — согласилась она. — Нам действительно нельзя раньше времени поднимать шум… иначе всё рухнет, и мы потеряем единственный шанс разобраться.

— Об этом я тебе и говорю.

Соня смотрела на меня с холодным огоньком в глазах.

— Хорошо. Я доверяю тебе. И если мы уже ввязались в это, то давай так: я полностью в твоём распоряжении. Скажешь, что мне делать — сделаю. Только скажи, как именно мы будем действовать дальше.

— И правильно, Соня, — заверил я. — Только тебе нужно наконец уяснить одну простую, но жизненно важную истину. В этом мире далеко не все такие честные, прямые и пушистые, как ты. Чем раньше примешь это — тем легче станет жить дальше.

Завуч нахмурилась; по всему виду было видно, что фраза ей не понравилась.

— Володя…, а что если Леонида кто-то заставляет? — осторожно спросила она.

Я думал на этот счёт и, естественно, допускал такой вариант.

— Не исключаю, что директор действует не по собственной воле. Но пока мы не знаем всех деталей, любые версии — это только версии. Поэтому сейчас ещё раз всё обдумай. И принимай решение окончательно.

— Какое именно? — спросила завуч.

— Ты со мной или нет. И ещё, Соня. Если ты откажешься — я тебя пойму. В это всё лучше вообще не лезть неподготовленным: риск есть, и немалый. Никакой гарантии, что всё закончится хорошо, нет. Ты должна понимать последствия и взвесить свой шаг, прежде чем дать мне окончательный ответ.

Соня ответила не сразу. В отличие от многих в этой школе, завуч действительно переживала за дело и за детей, а не за очередную бумажку или свою должность.

Она расправила плечи и уверенным голосом выдала:

— Я согласна, Володя. И я готова делать всё, что нужно! Пойду с тобой до конца, чем бы всё ни закончилось. Более того, я склонна тебе доверять. Говори, что делать прямо сейчас.

— Как я уже сказал, первое и главное: ты должна продолжать делать вид, что полностью поддерживаешь решение директора об отказе от участия в Олимпиаде. Пусть Леонид, трудовик и все, кто в этой истории может оказаться замешан, думают, что ты заняла нейтральную позицию. И да, пусть думают, что основная угроза для них сейчас — это я.

Соня кивнула, но нахмурилась ещё сильнее.

— Это даст эффект? — уточнила она.

— Более чем, — заверил я. — Они сосредоточат внимание на каждом моём шаге. Будут ждать, что я полезу туда, куда, по их мнению, не должен. А значит — отвлекутся. И это развяжет руки тебе.

Соня подняла брови и закивала, до неё дошёл смысл сказанного мной.

— Но я же не буду всё это время сидеть сложа руки, Владимир, — быстро сказала она. — Я же не могу… Я же не… ну это же преступное бездействие! Я не могу просто ходить и изображать, что ничего не понимаю! Не буду же я ничего не делать?!

Она уже почти переходила в свой привычный режим «мымры-берсерка». Хорошая завуч, но эмоции у неё иногда шли впереди разума.

— Не будешь, — остановил я её. — Конечно же не будешь. У тебя будет конкретная задача, и очень важная.

— Я постараюсь… нет, — поправила себя она, — я обязательно найду смету.

Вот честно, мне нравилось такое воодушевление, у завуча аж глаза горели.

— Умница, — кивнул я. — И второе. Мне понадобится твоя подпись на документе о том, что школа подтверждает участие в Олимпиаде. Я правильно понимаю, что ты, как заместитель директора, имеешь право подписывать такие бумаги?

Глава 5

— Да, — подтвердила Соня. — Я имею право подписи.

Она помолчала секунду и добавила осторожно:

— Но, Володя, там ведь ещё требуется печать… Одной подписи будет недостаточно, чтобы документ считался официальным.

Я приподнял бровь, изображая удивление.

— А в чём проблема? Печать что, хранится в сейфе под семью замками?

Соня вспыхнула. Щёки моментально залились румянцем, и она отвела взгляд.

— Ты… намекаешь на то, чтобы я… — она замялась, не договорив.

Я выдержал паузу, но не дал ей уйти от разговора.

— Просто ответь — есть техническая сложность достать печать, или это вопрос твоей внутренней тревоги?

Соня снова поднялась и, сцепив пальцы за спиной, заходила вперёд-назад по кабинету.

— Формально, — начала она шёпотом, — я могу поставить печать вместо директора. Доступ к ней у меня есть. Но…

— Но? — уточнил я.

Соня закрыла глаза на секунду, будто борясь сама с собой, затем посмотрела на меня:

— Но это… неправильно, Володя. Это нарушение. Я никогда такого не делала. И я… боюсь сделать ошибку. Боюсь, что если всё вскроется, то под ударом окажусь именно я.

Она села обратно за стол и всплеснула руками, было видно, что завуч серьёзно нервничает.

Я накрыл её ладонь своей и крепко сжал.

— Соня, мы не совершаем преступление. Мы защищаем школу, детей, твою работу и всю эту чёртову систему, которую сейчас пытаются слить в унитаз ради чужого кармана.

Я говорил уверенно, чтобы у завуча не осталось никаких сомнений.

— Ты не ставишь печать ради меня, — продолжил я. — Ты ставишь её ради дела. Без твоей подписи нам просто не дадут хода, и тогда школу закроют, а деньги растащат.

Соня медленно, чуть дрогнувшей рукой убрала прядь волос за ухо и кивнула:

— Хорошо, Володя. Но есть одно «но». Я могу поставить подпись и печать только тогда, когда директор в отпуске или на больничном. В любой ситуации его фактического отсутствия. И вот проблема… — она вздохнула. — Директор сейчас в школе. И если мне понадобится печать, я буду вынуждена просить её у него лично.

Она перевела дух и добавила:

— Леонид Яковлевич за печатью следит очень тщательно. Она лежит не в сейфе, но в его столе — в выдвижном ящике, который он всегда закрывает на ключ. А ключ он носит с собой.

Я молча кивнул. Картина вырисовывалась чёткая.Да, можно было, конечно, пойти по самому простому маршруту — отправить директора «на больничный». Просто создать ситуацию, когда он сам будет вынужден покинуть школу. Ну или мягко вынудить его уйти домой на пару часов. Методы были разные, вплоть до очень радикальных. И все они работали бы.

Но сейчас — пожалуй, рано для радикальных решений.

Мысль о том, чтобы искусственно устранять директора, я отбросил сразу. На такую открытую игру переходить нельзя. Всё-таки вокруг слишком много глаз и ушей. Одно неверное движение — и всё внимание моментально переключится на меня. А это разрушит план до основания.

Нам требовалась точность. Аккуратность хирурга. И минимальный шум.

— Понял, — сказал я. — Значит, действуем иначе.

Соня вопросительно подняла брови.

— Мы сделаем так, — продолжил я. — В нужный момент Лёня должен быть не в кабинете, но при этом директор даже не приблизится к мысли, что его отсутствие кому-то было важно. Лёня не должен заметить ни малейшего вмешательства.

Соня слушала, внимательно ловя каждую деталь.

— Он уйдёт сам. По своей инициативе и причине, которая для него будет абсолютно естественной, — сказал я, уже выстраивая комбинацию в голове. — А когда директор выйдет, ты спокойно зайдёшь, возьмёшь печать и поставишь её туда, куда нужно. Ну и у тебя, естественно, будет ключ.

Соня проглотила комок, вставший поперёк горла, и медленно кивнула. Завуч понимала, что план вырисовывается и что её роль в нём станет ключевой.

— Мы что-нибудь обязательно придумаем, — заверил её я. — И, если всё сложится так, как я думаю, сделаем это уже сегодня. Не вижу смысла откладывать дело в долгий ящик.

— Я очень на это рассчитываю, — призналась она. — Я терпеть не могу ждать. Меня это прям… конкретно бесит!

Я усмехнулся краем губ.

Пламя упрямства и злости на произошедшее горело в Соне уже открыто. Девчонка буквально рвалась в бой. И теперь я только утвердился в своей оценке. Мотивация у завуча действительно на голову выше, чем у всего остального педсостава.

И неудивительно.

В этой школе работали мать и бабушка Сони. Это её дом, наследие, и мысль о том, что школу закроют, разорвёт ей душу. Плюс у неё оставалась скрытая, но глубоко сидящая обида на директора, который, как Соня считала, занял то кресло, которое по праву должно было принадлежать ей.

Она должна была быть директором и была к этому готова. Но место занял Леонид.И сейчас ситуация дала ей шанс взять реванш…

— Тогда по рукам, — сказал я и протянул завучу руку, чтобы закрепить договорённость.

— По рукам, Володя. Я в деле, — твёрдо сказала Соня.

Она пожала мою руку так крепко, что любой мужик бы уважительно хмыкнул.

— Спасибо тебе… за то, что доверился мне и рассказал всё как есть, — поблагодарила меня завуч.

Соня всё ещё была бледная и ошеломлённая. До неё только сейчас окончательно доходило, что весь этот бардак происходил у неё под носом. А она, завуч школы, об этом даже ничего не подозревала.Я видел, как под тонкой оболочкой её профессиональной выдержки бушевало возмущение и острая, болезненная обида.

— Теперь слушай. Мне прямо сейчас нужна от тебя вся информация по олимпиаде, — попросил я.

Соня мгновенно собралась. Коротко кивнула, давая понять, что услышала.

— У меня сейчас урок физкультуры у 11-го «Д», ребята уже ждут, — продолжил я. — Нам нужно обсудить подготовку и распределить работу. До Олимпиады не так уж много времени, а тянуть уже нельзя.

Соня молча открыла нижний ящик стола и извлекла оттуда толстую папку. Папку, аккуратно подшитую, с наклейкой по всей длине, написанной крупными, чёткими буквами:

ОЛИМПИАДА.

Фирменный почерк Сони — порядок, структура и учёт каждой мелочи. Всё подписано, разложено по полочкам.

Завуч положила папку передо мной, чуть придвинула её.

— Вот смотри, Володя, это всё, что у меня есть по олимпиаде. Я ведь тоже готовилась к её проведению и рассчитывала, что мы сможем выиграть, — призналась Соня.

Я взял папку, раскрыл её и сразу понял, что попал на территорию, в которой ничего не понимаю. Никогда раньше я не был школьным учителем, а уж о том, как устроена школьная олимпиада… о таком я представления не имел тем более.