Предел упругости

Из гостевого домика вышел Элио Штерн. Тот самый, чьё имя изучали в университетах в разделе «Философские предпосылки появления MINERVA». Автор манифеста «Данные для 99%».

Теперь он с любопытством смотрел на то, как Лукас возится со своим мулом, у которого перестала сгибаться одна нога. Подросток раскручивал отвёрткой крепление сервопривода. Один из винтов упал в траву, и Лукас, чертыхаясь, стал ползать по земле, перебирая травинки.

Штерн поймал себя на мысли, что за десять лет он не видел ничего более живого.

— У вас тут ничего не подсказано, — сказал он мне, подходя. — Никаких уведомлений.

Я проследил за его взглядом.

— Тут можно ошибаться.

Штерн хотел возразить, но не нашёл слов. Он просто закрыл глаза, будто прислушиваясь к ветру, который не мог оценить алгоритм.

К полудню «заповедник» снова станет тем, чем он был для внешнего мира: аккуратной витриной. Но сейчас здесь были те, кто искал убежища.

На дороге показался раритетный микроавтобус с потускневшей эмблемой. «Историческое общество „Ностальгия"».

— Гремлин, — окликнул я. — Это кто?

Тот поднял голову, прищурился.

— А, это из «Родословной». Я тебе показывал карту. Периферийные острова.

Я вспомнил. Ночные разговоры, чат «Родословная», где Гремлин общался с такими же, как мы. Ретроклубы, катакомбники, фермеры без чипов. Ничего громкого. Никакой революции. Просто сеть единомышленников.

— Они теперь сюда ездят?

— Иногда. Обмен товарами, знаниями. Я им помогаю с глушилками, они мне — с запчастями.

Из машины вышло несколько человек.

Первый — мужчина с плёночным фотоаппаратом. Рубашка с большим воротом поверх кожаной куртки, джинсы, ремень с тяжёлой бляхой, винтажные ботинки, солнцезащитные очки «Авиатор». Он оглядел деревню с почтительным любопытством.

— Из ретроклубов, — тихо подсказал Гремлин. — Смотрят фильмы пятидесятых-шестидесятых, слушают музыку. Собирают оставшиеся после закрытия библиотек бумажные книги и журналы. Пытаются подражать той эпохе. Говорят, прошлое для них как украденный рай.

— Зачем им рай?

— Убежище, — пожал плечами Гремлин. — Там они могут побыть теми, кем хотят, а не теми, кем их видит алгоритм.

Мужчина с фотоаппаратом подошёл ко мне, поздоровался.

— Вот, привёз плёнку с записями «Битлз». Хотим вечером устроить для жителей деревни прослушку под открытым небом.

Я повернулся к Гремлину.

— Официальное разрешение есть?

— Да. От министерства культуры. «Реконструкция исторической звуковой среды». Я помог с формулировками запроса.

Вторым из автобуса вышел мужчина в простой тёмной одежде. Помог сойти пожилой женщине. Старушки — фрау Хубер и гостья — обменялись взглядом. Тем особенным, каким обмениваются люди, узнавшие друг друга без слов.

Фрау Хубер подошла ко мне, кивнула на женщину:

— Из катакомбников. У них община в бывшем приходском доме. Христиане, мусульмане — все, кто разочаровался в официальных структурах. Для системы они — «культурно-религиозное общество». А сами себя называют людьми, которые молятся без протокола.

— Зачем приехали?

— За свечами. На Рождество была проверка. Ритуальные практики признали несертифицированными, свечи конфисковали. Службы проводят, а свечей нет.

— У нас есть запас, — кивнул я. — Поделимся. Без акта.

— А они акты и не признают. Всё заверяется рукопожатием. Говорят, милосердию не нужно одобрение алгоритма.

Потом из автобуса вышла красивая женщина. Совсем молодая, чуть более двадцати. На руках — младенец.

Я замер. Идущий ко мне Лео увидел девушку и запнулся.

В городе детей до трёх лет почти не видно. Они «снижают эффективность», «оптимизируют индекс». Их вывозят в специализированные кластеры, где о них заботятся профессионалы, пока родители работают. Видеть ребёнка на руках у матери — редкость. Почти анахронизм.

Женщина поймала взгляд Лео и чуть заметно улыбнулась. Спокойно, без тени тревоги. Ребёнок на руках спал, уткнувшись носом в материнское плечо. Лео густо покраснел и опустил глаза, будто подсмотрел что-то, что не должен был видеть.

— Это из Арденн, — прошептал на ухо Гремлин. — У них там, в горах, община. Строят своими руками дома, растят немодифицированные овощи. Живут без сотовой сети и системы.

— Как это возможно?

— Они в «серой зоне». По документам проходят как «сезонные сельхозработники».

— Сколько их?

— Говорят, уже под сотню. И прирастают.

— Добровольно?

— Сознательно. Они называют это «естественным приростом».

Я смотрел на женщину с ребёнком и думал о Лукасе. О том, как рос мой сын — с идеальной матерью-протоколом, с цифровыми уроками близости. И о том, что этот ребёнок на руках у женщины из Арденн вырастет, возможно, последним человеком, который будет знать, что такое любовь без кавычек.

— У них там правило есть, — добавил Гремлин, улыбнувшись. — После близости — никаких оценок.

Я ещё раз посмотрел на молодую женщину. Она уже отошла к колодцу, зачерпнула из ведра ладонью холодную воду, выпила. Потом мокрой рукой обтёрла лицо ребёнка. Тот открыл глаза, посмотрел на небо — и снова закрыл, доверчиво ткнувшись в тепло.

Я поймал взгляд Лео. Смешно кося глазами, он украдкой смотрел на женщину у колодца — будто боялся, что она исчезнет, если посмотреть прямо.

— Нравится? — тихо спросил я.

Лео дёрнулся, будто его застали за чем-то постыдным.

— Да нет, я просто… смотрю.

— Я вижу, как ты смотришь. — Я усмехнулся. — Смотри, увезут тебя в Арденны. Будешь там дома строить и огурцы выращивать.

— Иди ты, — буркнул Лео, но щёки его снова покраснели.

Он отвернулся и быстро зашагал к сараю, делая вид, что ему срочно нужно проверить генератор.

— Гремлин, сегодня вечером собери всех, кто приехал. Пусть расскажут. О своих клубах, общинах, детях. Без протоколов. Просто… обмен.

Тот кивнул.

— У них у всех одно и то же. Страх, что система дотянется. И надежда, что есть места, куда не дотянется.

— Значит, будем таким местом.

В кармане пискнул «чистый» коммуникатор — долгим, тревожным звонком.

Алекс.

Я принял вызов.

Голос Алекса был сдавленным, хриплым, будто он говорил после драки.

— «Кронос-Биофарм» добилась своего. Всех запугали.

Послышался глухой удар — ладонью по столу.

— Контракт подписан. Через «Гармонию-Предиктор» они получают полный доступ к магистралям MINERVA.

Пауза. Шорох, как будто он тёр лицо.

— В итоге деятельность «Хора» станет бессмысленной. Никто не сможет чувствовать то, что вы транслируете. Я боюсь, что после запуска «Гармонии» любой независимый фактор переквалифицируют как источник угрозы.

Я посмотрел на спящего ребёнка у колодца, и мне показалось, что он стал ещё уязвимее.

Алекс продолжил тише:

— После совещания ко мне явился комиссар Ван ден Берг. Формальный запрос. Но вопросы… не по протоколу. Он предложил неофициальный обмен данными. Его группа постарается провести тайный аудит «Кроноса».

— Дай комиссару нужную информацию, но запомни главное: R-447 не должно светиться.

На том конце Алекс выдохнул.

— Понял.

Связь оборвалась.

Я ещё секунду держал коммуникатор у уха, потом опустил руку.

Внизу, у колодца, женщина из Арденн всё ещё стояла с ребёнком на руках. Рядом с ней стоял Лео. Они не разговаривали. Просто стояли рядом, глядя, как солнце садится за верхушки сосен.

Я усмехнулся и отвернулся.

«Ну вот, — подумал я. — Хотя бы одна хорошая новость за сегодня».

Сегодня вечером мы соберёмся в «звуковой» — бывшем хлеву, переоборудованном под общий дом — живым доказательством того, что система не всесильна.

Будут споры. Будет тишина между словами.

И, может быть, в этой тишине вызреет что-то новое — то, что система не сможет ни классифицировать, ни оптимизировать.

Глава 11. Шёпот прилива

5 мая. 10:06. Институт нейроэтики. Кабинет доктора Франка.

— Вы копаете не там, комиссар.

Доктор Франк наконец оторвался от окна. Сделал это с видимым усилием, будто стерильный порядок внутреннего дворика института нейроэтики был единственным, что удерживало его мысли в равновесии. Хотя Мартину было непонятно, на что там можно было смотреть целых пять минут: стриженый газон, геометрические дорожки, одинаковые скамейки. Всё на своих местах. Всё под контролем.