Порядок. Контроль. Правила

Скотч прилип к бровям. Волоски были впаяны в липкий слой и уже навсегда соединились с лентой, и он не мог отделить их без повреждений. Тянул медленно, равномерно, чувствуя сопротивление кожи.

Тишина между ними была такой плотной, как простыня, в которую он её укутал.

Он не останавливался.

Лента шла вниз — к скулам, к линии роста волос. Там он придерживал кожу пальцами, оттягивая её от клейкой поверхности, освобождая миллиметр за миллиметром. Это было очень медленно, он не дёргал и не пытался ускорить процесс.

Лента не хотела отпускать волосы. Армированный скотч цеплялся за пряди, спутывая их. Он пробовал отделять их пальцами — не получалось. Волосы оставались на ленте, липкая сторона держала крепко.

Пришлось резать.

Ножницы щёлкали сухо, коротко. Сначала одна прядь. Потом ещё и ещё. Светлые волосы.

У неё будет новая стрижка, подумала она отстранённо. Остро захотелось посмотреться в зеркало — увидеть себя. Уже другую.

Она сидела неподвижно.

Когда последний кусок скотча был отклеян, он убрал руки. Надо было навести порядок, собрать и потом сжечь все лишнее, скотч с волосами это слишком явная улика.

Он набрал на клавиатуре приказ и роботизированный голос воспроизвел его на русском: «Не смотри. Жди».

Она сидела с закрытыми глазами — как он просил. Веки дрожали. Ресницы, кое-где стали более редкими. На бровях — красные полоски от клея.

Она дышала часто, но тихо. Ждала.

Наводя порядок, он задержал взгляд на её лице, на спутанных светлых волосах, на простыне — которая разделяла их.

Глава 9

Контроль

Patrón отошёл к столу. Ноутбук был открыт, он еще раз пробежал глазами отчет, полученный днем на электронную почту.

Удивительный цифровой век. Сливы из федеральных баз — практически любая информация за пару минут. Никакой конфиденциальности в этом мире уже не не существует.

Фамилии, даты рождения. Россияне. Визы B1/B2. Полные данные интервью: ответы на вопросы во время живого диалога, общие социально-экономические связи с родиной — работа, доход, имущество, семья. Финансовая состоятельность, подтверждённая банковскими счетами.

Обычные люди. Арендованный внедорожник, дешёвые спальники, никаких дорогих вещей. Не богатые. Не важные. Не опасные.

Он закрыл ноутбук и посмотрел на неё.

Она была на его территории. Там, где он работал, где спал, где хранил бумаги, где принимал решения. В его пространстве, которое он обычно предпочитал не делить ни с кем, тем более с женщинами.

Работа и женщины — это были две параллельные вселенные, и они никогда не пересекались. Его женщины просто не должны были ничего знать о его работе. Это правило.

Она уже видела лица его людей — это неважно. Лица не помогут полиции. А вот то, что она могла увидеть здесь... письменный стол у окна, дающего хороший обзор всей базы и происходящего на ней. Открытый ноутбук с перепиской. Бумаги на столе с цифрами и именами. Спутниковый телефон. Старую фотографию, прижатую к монитору. Карты на стене с отмеченными точками.

Дать ей возможность видеть было бы нарушением всех правил.

Он ощущал от её присутствия тут вполне понятный дискомфорт и при этом совершенно не понятное ему умиротворение.

Вернуть её в контейнер к семье было бы самым логичным, он уже распорядился: дать им несколько бутылок воды, ведро для естественных потребностей, развязать руки. Три дня в замкнутом душном и вонючем пространстве — не такая уж большая плата за жизнь. Даже если они смогут содрать скотч с лица, они не увидят ничего, кроме очертаний металлических стен, погружённых практически в полную темноту.

Но он не хотел возвращать ее в контейнер, эта мысль вызывала у него еще большее физическое отторжение, чем ее присутствие рядом.

Он уже решил: она не умрёт. Через три дня он отпустит их всех. К их машине. Как они выберутся — не его проблема. Он их отпустит и никогда больше не увидит.

Поэтому эти три дня тут она не должна ничего видеть. Три дня без света — не такая большая плата...

Три дня для её семьи и три дня для неё — это такие разные «три дня», оценил Patrón контраст между двумя вариантами.

Он уже понял: она — собранная, может себя контролировать. Такие запоминают. Такие выживают. Такие могут быть опасны. Обманчивая слабость — из-за неё можно допустить ошибки. Он уже допустил ошибку, потому что она тут. Там, где её никогда не должно было быть. Но это уже произошло. На ошибках надо учиться — исправлять их, минимизировать последствия.

Есть альтернативный вариант, закрывающий все вопросы, но Patrón уже не хотел к нему возвращаться.

Он смотрел на неё. На её лицо. На то, как она сидит, опустив руки, не дрожит, не просит. На её внешнее спокойствие, которое действовало на него странно — не раздражало, не настораживало. Успокаивало. Рядом с ней было тихо.

Он привык к одиночеству. Вне работы — всегда один. Не любил людей. Не любил неформальное общение вне бизнеса, вне задач. Оно его утомляло, перегружало его мозг ненужной аналитикой. По работе — он на автомате считывал, анализировал, составлял психологический портрет каждого. Замечал детали. Но вне бизнеса предпочитал быть один. У него не было семьи. Не было постоянной женщины. Он понимал, сколько это создаст проблем при его образе жизни и профессии. Он торговал оружием. Занимался поставками. Отлично разбирался в моделях, деталях, нюансах. Любил своё дело. Его уважали, знали, что он держит слово. Не нарушать закон у него бы не получилось — когда в этом есть необходимость, должен же кто-то его нарушать.

И вдруг безотчётно поймал себя на мысли. Короткой. Непривычной.

«Моя».

Он тут же отогнал её. Сжал челюсти. Она не была его. Она не могла быть его. Через три дня она уедет, и он забудет её имя.

Но на эти три дня — «моя».

Мысль пришла снова — чёткая, почти уютная. Он её зафиксировал, не пытаясь оценить.

Он нашёл среди вещей старую футболку — мягкую, хлопковую, ношеную, практически ветошь. Он не любил новую одежду. Привычная вещь давала больший комфорт. Он порвал мягкую ткань футболки на полосы. Широкие. Ровные.

Вернулся к женщине. Открыл на телефоне переводчик и набрал текст.

— Надо завязать тебе глаза, — проговорил роботизированный голос.

Не дожидаясь реакции, Patrón взял широкую ленту оторванной ткани. Подошёл сзади. Вероника не дёрнулась. Сделал повязку на глаза: сначала ткань, чтобы уберечь волосы, потом серый армированный скотч, чтобы обеспечить надёжность и полную темноту. Он делал это осторожно, стараясь, чтобы волосы не попали в клей, чтобы не была испорчена ранее проделанная им работа. Но туго и крепко — чтобы не сбилась, чтобы не переделывать.

Отстранился.

Теперь она ничего не увидит. Три дня. Всего три дня темноты. Это его цена. Это её плата.

— Руки вперед, — равнодушно приказал Google механическим голосом.

Чуть помедлив, Вероника протянула кисти вперед, ей пришлось отпустить края простыни, которая служила ее единственной защитой. Тяжёлая ткань разошлась, обнажая бедра и грудь.

Patrón так же защитил кожу её запястий полоской ветоши, потом связал скотчем. Чтобы лишить свободы, не обязательно причинять боль. Натянул обратно на плечи соскользнувшую простыню, пряча от себя её тело, грудь, небольшой и женственный живот — всю её женскую мягкость.

Его возбуждение моментально вернулось, но он умеет его контролировать, нет согласия, нет секса.

Честного согласия быть не могло. А честность была его базовой потребностью, его самоуважение держалось на честности — к себе, к бизнесу, к людям, к женщинам...

Щиколотки, ткань, скотч. Туго не требовалось, не имело смысла.

Отстранился, машинально отметив: восемь часов сна уже не получится.

Пора спать. Ранний подъём — это и привычка, и обязанность.

Затем взял бутылку воды и вложил женщине в руки. Набрал сообщение на экране телефона.

— Пей. Вода, — голос программы не передавал интонаций.

Вероника почувствовала холодный пластик. Сжала пальцы. Но не поднесла к губам.

Горло пересохло. В голове шумело. Она очень хотела пить. Ей удалось получить немного воды в душе, но этого было явно недостаточно. Она сжала бутылку, но пить не стала.

— Please, — сказала она. Голос был тихим, но твёрдым, размеренным, подражая машинному переводу. Она старалась проговаривать каждую букву медленно, чтобы её сразу поняли. — Please. Water. For my family.

Она не пила. Она держала бутылку в руках — и не подносила к губам.

Patrón смотрел, как она сжимает бутылку, как напряжены её пальцы, как она не пьёт.

Потому что не может. Потому что сначала «семья».

— Пей, — сообщил Google. — У них есть вода.

— Thank you, — выдохнула Вероника. Она не знала, можно ли этому верить, но верить очень хотелось.

— And the toilet, — зачем-то добавил Patrón по-английски.

Вероника покраснела, приняв слова за неприятный намёк и ярко представив произошедшее ранее. Воображение у неё было хорошим. Иногда даже чересчур.

На несколько секунд повисла тишина.

Patrón понял, как двусмысленно это прозвучало. И, пожалуй, даже слегка оскорбительно для неё.

А он всего лишь констатировал факт: вода и туалет у них теперь есть. Ничего больше.

Однако фраза вырвалась раньше, чем он успел подумать, как её можно интерпретировать.

Он посмотрел на женщину.

Вероника постоянно представляла, как семья задыхается в контейнере. Илья, Максим, Алексей. Она видела их лица. Чувствовала их жажду. Отчаяние. Безысходность.

Сейчас ей очень хотелось верить, что вода у них есть, вода — это шанс на выживание.

Вероника сдерживалась из последних сил. Но эти слова: «пожалуйста, воды для моей семьи» — лишили её последней опоры.

Слёзы бесят мужчин.

Она зажмурилась, чтобы не заплакать. Горло сжалось. Слёзы всё равно подступили.

Она сделала глоток, потом ещё.

Жадно, не останавливаясь, выпила всю бутылку.