Другая сторона Галактики. Том I. Дорога мечты

Ализир ел механически. Он не чувствовал ни обжигающей остроты, ни вкуса еды, тупо глядя на дно глиняной миски. Фальшивые очки с золотой оправой, которые он так и не снял после выхода с набережной, густо запотевали от пара похлебки. Он даже не пытался их протереть. Пусть. Пусть весь этот тропический, влажный мир за стёклами плывёт мутными пятнами; сейчас ему было абсолютно всё равно, чётко он видит реальность или нет. Реальность только что разбила ему нос.

Альгор ел медленно, методично и аккуратно. И думал.

Ализир ясно видел это по тому, как неестественно неподвижно лежали длинные пальцы брата на краю горячей миски. Но думал Альгор явно не о подставном ящике и не о квадратных гвоздях хелвингских доков. Его взгляд блуждал где-то чудовищно далеко, а узкое лицо казалось усталым до пепельной серости.

Полдня. Они бессмысленно, глупо потеряли целых полдня из оставшихся восьмидесяти суток. И эти полдня были безвозвратно вычеркнуты из их жизней чужим закрытым ящиком и его собственным, ализировым беспечным «я согласен», брошенным на бегу, не глядя.

Впервые в жизни Ализиру совершенно не хотелось шутить. Он не мог даже заставить себя выдавить ту лёгкую, защитную полуулыбку, которая всегда, с самого раннего детства, была у него наготове, как складной нож в кармане. Улыбка куда-то бесследно испарилась, обнажив под собой абсолютную, выжженную пустоту. И эта глухая, звенящая тишина внутри пугала старшего брата гораздо больше, чем крики разъяренных грузчиков или портовые стражники со стальными клинками наголо. Он не знал, как жить, когда не уверен в себе.

В низком зале чайной было людно и густо накурено чем-то травянистым и сладковатым. В дальнем углу, на невысоком деревянном помосте, скрестив ноги, сидел слепой старый сказитель. На его коленях лежал странный, местный биолюминесцентный инструмент — длинная, причудливо изогнутая штука, похожая на огромный высушенный стручок, светящаяся изнутри голубоватыми фосфорными прожилками.

Старик медленно перебирал светящиеся струны и пел. Негромко, вполголоса, так, что сами слова долетали до сознания не сразу, а так, как долетает тяжелый запах: сначала ты его просто чувствуешь, а лишь потом распознаешь суть. Он пел на тягучем зангрил-креольском наречии, но Ализир, не понимавший в нём ни единого слова, всё равно замер и прислушался. Потому что в скрипучем голосе слепого старика звучала та самая универсальная, первобытная интонация, которую он мгновенно считал без всякого перевода. Интонация человека, который рассказывает о чём-то драгоценном, что потеряно навсегда, и кто точно знает, что это больше не вернут.

Хозяйка, проплывая мимо их стола с подносом пустых кружек, не останавливаясь, бросила братьям через плечо:

— Это он про мекрорийскую принцессу поёт. Ту самую, что пропала на трактах. Уж третью неделю поёт, не замолкая, с тех самых пор, как сюда весть дошла.

Ализир резко поднял глаза от миски. Альгор тоже.

Они не сговаривались — просто одно лишь слово «мекрорийская» зацепило их обоих, как цепляет в чужом, враждебном шуме родное имя, внезапно произнесённое случайным незнакомцем.

До этого мгновения он слушал старика вполуха — просто давал чужому тягучему ритму заполнить звенящую пустоту внутри, которая осталась после таможни. Но слово «мекрорийская» прозвучало как щелчок взводимой пружины. Теперь он слушал всем телом.

Слепой старик допел куплет и, будто кожей почувствовав спиной присутствие чужаков, плавно перешёл с певучего речитатива на размеренный рассказ — под ленивый, гипнотический перебор светящихся голубых струн.

Хозяйка, подлив им из кувшина ещё горячего настоя, задержалась у грубого стола. Она принялась переводить вполголоса. С той усталой, стёртой точностью, с какой люди пересказывают то, что слышали уже сотню раз, но от чего всё равно каждый раз предательски щемит в груди.

— Дочь древнего дома, — говорила она ровно, глядя куда-то поверх голов братьев, прямо в пульсирующую янтарную стену. — Из самой старой крови Мекрории. Из той, что помнит ещё времена до Великого Раскола, как сказывают. Её зовут Шиала. Пропала по дороге — ехала с дипломатическим посольством через дикий юг, на обоз напали, перебили охрану и увезли девчонку. И никто теперь не знает куда. А может, и знают, да только крепко помалкивают. Отец её — глава дома, влиятельный человек, но сейчас он связан по рукам и ногам политикой, как все они там, в своих старых мраморных залах. Ему нельзя послать регулярное войско, нельзя официально объявить войну, нельзя даже слишком громко задать вопрос. Один его неверный, резкий шаг — и рухнет то хрупкое равновесие, что держит его дом и пол-Мекрории в мире. Вот он и сидит в столице, сказывают. Молчит, глотает бессилие и ждёт.

Хозяйка чуть усмехнулась. В её кривоватой улыбке не было ни капли насмешки, лишь что-то тёплое, почти материнское.

— А сам-то, говорят, в глубине души радуется, что дочка у него выросла именно такой, какой он её втайне и лепил. Она ведь с малолетства не могла чинно усидеть на месте, эта Шиала. Всё ей нужно было проверить самой. То на отцовскую конюшню тайком заберётся и объездит жеребца, которого опытные наездники боялись — а через неделю уже гарцует на нём перед дворцом, и конь под ней как шёлковый. То в чужой торговый караван увяжется под видом погонщицы верблюдов и пройдёт с ним до границы пустыни, а потом вернётся с картой неизвестного оазиса, составленной от руки. То пропадёт в лесах на три дня — её с собаками ищут, находят, отец потом ругает при всём дворе так, что стёкла звенят и стены трясутся. А ночью, сказывают, сидит один у камина и гордо улыбается в седые усы. Потому что понимает: такая девка нигде не пропадёт. Такая выкарабкается со дна любой беды. Он её специально такой и растил — на выживание. Знал, видно, что однажды на её кровь откроют охоту. Вот и доохотились.

Ализир слушал эти слова, и глубоко внутри него что-то мучительно, со скрежетом провернулось.

Нет, это была не сентиментальная жалость. Он ещё не научился жалеть незнакомую, далёкую принцессу — он сам был слишком свежо и больно ранен собственным унизительным провалом в порту. Это было узнавание. Глухое, колючее и физически дискомфортное узнавание.

Отец, который публично ругает для незыблемого порядка, но втайне восхищается твоей дикостью. Отец, который жестко растит ребёнка на выживание, потому что знает: мир рано или поздно начнёт охотиться на тех, кто выламывается из рамок. Ализир слишком хорошо знал такого отца. Он сам был в точности таким же непоседливым ребёнком — только на него охотились не для того, чтобы похитить ради выкупа, а чтобы усадить за парту, утихомирить, вписать в идеальный, симметричный чертеж рода.

Его собственный отец тоже непререкаемо отчитывал его вслух, но молча пододвигал марципаны. И, наверное, точно так же прятал улыбку в усы, когда его неугомонный младший сын в очередной раз сбегал за каменную стену, в ржавую свободу свалки.

Ализир отвёл потяжелевший взгляд от смуглого лица хозяйки и снова уставился на дно своей миски. Ему стало ещё тише и страшнее внутри, потому что чужая далёкая принцесса в чужой беде вдруг оказалась болезненно похожей на его собственное, отчаянное детство. Он совершенно не знал, что делать с этим внезапным родством душ, и не хотел о нём знать. Он просто взял кружку и допил обжигающий настой залпом, до боли в гортани, лишь бы ещё хоть одну минуту не чувствовать вообще ничего.

Слепой старик снова ударил по светящимся струнам, и хозяйка, помедлив, добавила — теперь уже не переводя песню, а просто делясь старой портовой байкой. С той специфической смесью почтения и бытовой иронии, с какой говорят о вещах, в которые сами не вполне верят, но которые слишком эффектны, чтобы их не пересказать:

— А кровь у них, сказывают, и вовсе не здешняя. Чудная. Древняя, от самой первой Мекрории, от тех легендарных людей, которых перенесли в наш мир Бог весть когда и Бог весть откуда. И женщины того древнего дома несут в себе новую жизнь куда щедрее, чем прочие смертные. Рожают не по одному, а сразу целым выводком — близнецами, тройнями… А в старину, говорят, бывало и по шестеро за раз! И каждый младенец — как искра. Каждый с такой гениальной головой, от которой у столичных нянек волосы дыбом встают. Бабки на рынках врут, конечно, — хозяйка пренебрежительно махнула кухонным полотенцем, — где это вообще видано, шестеро детей за раз, да ещё чтобы все живые остались. Но то, что генетика у них древняя, особенная — это чистая правда. С этим даже наши зангрильские умники-биоархонты не спорят, только руками в бессилии разводят.

Ализир пропустил эту анатомическую справку мимо ушей. Ему было глубоко плевать на бабьи сказки про роды и доисторическую кровь — в его гудящей голове прямо сейчас тикал свой собственный, куда более жестокий и насущный счётчик. Какие-то чужие гипотетические шестеро близнецов были для него сейчас таким же бессмысленным шумом, каким был когда-то, в десять лет, отцовский палец на карте, обводящий скучный пустой остров у побережья.

Ализир отодвинул пустую миску, уставился в мутное окно на фосфоресцирующую тропическую ночь и мрачно думал о том, как завтра на рассвете не опоздать на речную посудину. О том, что треклятый жестяной ящик, который он взял на борт, не глядя, всё ещё лежит где-то в трюме у неведомых контрабандистов. И о том, что сегодня брат вытащил его со дна, а он, непогрешимый Ализир Фокстроджент, не вытащил сегодня абсолютно никого. Даже самого себя.

Зато Альгор не пропустил ни единого слова.

Он сидел на деревянной скамье неестественно прямо, недоеденная похлебка перед ним давно и безнадежно остыла. И в его воспаленных глазах, сквозь мутную пелену изматывающей усталости, вдруг снова вспыхнул тот самый тихий, острый, недетский огонь, который Ализир видел над заклинившим портовым краном Хелвинга. Огонь учёного, который только что зафиксировал грандиозную аномалию и теперь физически не может её развидеть.

Древняя кровь от первой Мекрории. Аномальная щедрость на гениальных детей как закрепленная генетическая мутация, а не статистическая погрешность.

Альгор понятия не имел, зачем ему прямо сейчас нужна эта безумная информация. Он не собирался обсуждать её вслух с убитым горем братом. Но он бережно взял эти факты и аккуратно, как хрупкие колбы, уложил их в свою феноменальную память. Туда же, куда много лет назад методично отложил точные координаты никому не нужного острова и плотность его потенциально враждебного населения. В ту самую тихую, глубокую кладовую ума, где безопасно пылились вещи, для которых ещё просто не пришло время, но которые однажды неизбежно сойдутся в одну грандиозную, математически безупречную картину.

Но пока брат молча смотрел в стену, он уже чувствовал: древняя кровь, аномальная мутация и закрытая усадьба за Поющими садами — это не три разрозненных факта. Это вершины треугольника, который однажды замкнётся. И в центре этого треугольника, он почти не сомневался, окажется не слепой сказитель, не портовый чиновник и не синдикат Вульпина. В центре окажется та, чьё имя сейчас гудит по всему Зангрилу.

Альгор перевёл взгляд на старшего брата. На его запотевшие стёкла-нулёвки, на безвольно опущенные плечи, на страшную, звенящую пустоту там, где всю жизнь порхала самоуверенная улыбка.

И Альгор промолчал. В эту секунду его долгое молчание было куда милосерднее и целительнее любых, даже самых правильных слов.

Слепой старик допел последний куплет. И в этих финальных, затухающих строках прозвучало конкретное имя — но не имя принцессы, а название места.

Северная окраина. Поющие сады. Усадьба, из которой никого не выпускают.

Хозяйка чайной перевела эти слова ровно, без всякой сказочной интонации, так, как буднично диктуют почтовый адрес, и, забрав пустой кувшин, ушла к другим столам.

Братья остались сидеть в обволакивающем янтарном свете живых стен. Оба они предельно ясно услышали этот адрес. И оба мгновенно вспомнили усталого чиновника в портовой таможне, который всего час назад предупреждал их о закрытой усадьбе за Поющими садами, куда тайно стекается контрабанда и где кого-то держат силой. Две разрозненные нити, брошенные в их головы совершенно разными людьми в один тропический вечер, тихо легли рядом и намертво совпали.

Но ни один из братьев не сказал другому: «Пойдём туда». Ни один из них даже не попытался встать.

В эту душную ночь они были слишком измотаны. Слишком сильно побиты чужими правилами. Они чувствовали себя слишком не-героями, чтобы прямо сейчас бросаться навстречу новой беде. У них хватило сил лишь на то, чтобы тяжело подняться, расплатиться и подняться в крошечную, снятую на одну ночь комнату над чайной, где густо пахло сухим деревом и перетёртым имбирём.

Ализир рухнул на узкую койку, даже не сняв перепачканного сюртука, и закрыл глаза. Но сон не шёл. Последнее, о чём он мучительно думал в эту ночь, глядя в темноту, было не о похищенной принцессе и не о загадочной усадьбе. Он думал о том, что завтра на самом рассвете им предстоит сесть на речное судно. И что эта река, по брошенным вскользь словам хозяйки, делает крутой изгиб и огибает северную окраину ровно там, где начинаются те самые Поющие сады.

Судьба, которая сегодня так жестоко ударила их по рукам чужим закрытым ящиком, завтра утром ехидно подтолкнёт их носом прямо к чужой беде. И ему, Ализиру, придётся делать выбор: трусливо пройти мимо, сберегая драгоценные сутки, или велеть остановить судно. Он ещё не знал, какое именно решение примет на рассвете. И до одури боялся обоих.

В темноте, под мерный стрёкот тропических цикад за окном, этот выбор лежал у него в груди — не дерринджером Сары, а чем-то более тяжёлым и менее определённым. Его нельзя было вынуть из кармана и переложить на стол. Его можно было только принять — или струсить.

На соседней койке лежал Альгор. Он тоже не спал. Он смотрел в низкий плетёный потолок и беззвучно считал в уме. Но не потерянные часы и не мили предстоящего маршрута. Он сводил в одно уравнение две совпавшие нити, древнюю генетическую мутацию, лопнувший вал «Геспериды» и то, как завтра мутная речная вода понесёт их прямо мимо Поющих садов. Альгор молчал и ждал утра, которое не обещало им ничего хорошего — кроме неизбежной необходимости снова решать за двоих.

А высоко над портом, на плоской крыше портового пакгауза, где она сняла неприметный угол под чужим именем, стояла Сара Фокстроджент.

Заложив руки за спину, она неотрывно смотрела на север. Туда, где за светящимися фосфорными кронами мангров тёмным пятном возвышалась усадьба. Она нашла её своим собственным путём — не через жалостливые кабацкие песни и не через портовые слухи. Она нашла её через деньги. Через тот тонкий, невидимый ручеёк перевода из Орлсума, который упрямо вёл её через половину континента и привёл именно сюда, к этим глухим стенам.

Теперь она знала наверняка: за ними держат не просто случайную пленницу, а ту самую особу, чьё имя уже третью неделю надрывно пел слепой сказитель.

Сара знала, что пойдёт туда завтра. И она прекрасно знала, что чужих мужчин в ту усадьбу не пускают — это была закрытая, строго охраняемая женская территория, из тех золотых клеток, куда имеют доступ лишь свои. Чужой мужчина у кованых ворот был бы заметен, как полыхающий факел в сумерках.

Значит, ей самой предстояло стать такой, какую туда впускают, даже не проверяя лица. Ей нужно было стать одной из тех, на кого смотрят, но кого в упор не видят. Одной из тех бесчисленных наложниц или прислужниц, чьё лицо надёжно прячут за шёлковой вуалью, а тело — за плавным ритмом танца. Той, кто проходит сквозь чужую бдительность, как луч света сквозь воду, не оставляя на поверхности ни малейшей ряби.

Она уже придумала, как именно это сделает. Она до мельчайших деталей знала, во что оденется, как изменит пластику шага, и как опустит край вуали ровно на то самое место, где её могли бы гипотетически узнать, если бы кому-то вообще пришло в голову вглядываться в глаза танцовщицы.

Сара неподвижно стояла на крыше. Её тени под перекрёстным светом двух лун Зангрила лежали поперёк шершавой кровли — длинные, острые и абсолютно одинокие. Они тянулись строго на север, к тёмному силуэту усадьбы, и Сара смотрела им вслед так умиротворённо, будто уже мысленно прошла по ним туда и обратно.

Она просто стояла на крыше, хладнокровно считала огни вражеской усадьбы и ждала рассвета.

Глава 4. Усадьба за поющими садами

Сара вошла в закрытую усадьбу на закате.

Она прошла через кованые ворота вместе с партией наёмных танцовщиц, которых везли на вечер для хозяина и его особых гостей. И вошла она так, как умела входить всю свою жизнь: неслышно, неизбежно, не привлекая к себе ни единого взгляда дольше, чем требуется, чтобы этот взгляд соскользнул дальше по толпе.

Наряд на ней был из тех, что носят здешние элитные невольницы ритма — тонкий, полупрозрачный, откровенный. Такой, при котором женское тело намеренно обезличивается, превращаясь в живую часть обстановки, в один из многих светящихся, безымянных силуэтов в тропической полутьме зала. Именно поэтому охрана у ворот не смотрела на неё как на угрозу: на угрозу смотрят в лицо. А лицо Сары надежно прятала вуаль — густая, утяжеленная золотой вышивкой по самому краю, оставлявшая открытыми только глаза.

А глаза она благоразумно держала опущенными долу. Так держат взгляд те, кто точно знает своё место, кто обучен быть невидимым и кто прекрасно понимает: быть узнанной здесь — значит быть запомненной. А быть запомненной — значит провалить операцию и умереть.

Под тончайшим шёлком наряда, в плотном потайном поясе, ледяным слитком лежал её дамский дерринджер. Рядом с ним покоился тонкий, матово-чёрный клинок. А на груди, спрятанная под самым сердцем, ритмично пульсировала ещё одна крошечная деталь, которую она чудом пронесла мимо телесного досмотра, — армейский сигнальный маяк.

Она должна была включить его в нужный, выверенный момент. И тогда спецназ Зангрила, с которым она договорилась ещё три дня назад через тихие, секретные каналы Орлсума, пойдет на штурм. Ровно в ту секунду, когда она откроет им боковую калитку изнутри.

План был прост, жесток и безупречен, как и всё, что она делала в этой жизни. Стать невидимой. Пройти сквозь залы до калитки. Активировать маяк. Открыть засов. Отойти в тень и дать штурмовой группе сделать свою кровавую работу. План был хорош. Но этот план был рассчитан на двоих — на неё и на тех, кто должен был ждать снаружи в назначенный час. И пока что снаружи, за высокой стеной усадьбы, было глухо и тихо.

Усадьба жила своей изолированной жизнью. И жизнь эта была странной, одурманивающе-душной. Она была красивой той тяжелой, больной красотой, за которой всегда прячется неминуемое гниение.

Знаменитые Поющие сады окружали главное здание со всех сторон. Местные биоархонты вывели эти деревья так хитроумно, что даже на самом слабом ветру их листва звенела тонкими, почти музыкальными, кристальными голосами. Этот стеклянный звон плыл над стенами непрерывно, днём и ночью. От него было физически невозможно спрятаться, и уже через час ты переставал понимать, откуда именно идёт звук. Идёт ли он от деревьев, или это уже лопнули капилляры, и звенит в твоей собственной голове.

Внутри усадьбы горел тот самый фирменный голубоватый свет Зангрила. Но здесь он был приглушён, приручен, извращён. Он был искусственно разлит по залам так, чтобы льстить лицам гостей и прятать в густых тенях острые углы. В этом дурманящем свете танцовщицы двигались по залу, как стайка экзотических рыб в огромном аквариуме, — плавно, тягуче, без резких движений, без имён, без лиц за тяжелыми вуалями.

И Сара двигалась вместе с ними.

Она растворилась в их монотонном ритме, плавно изгибаясь в такт чужой музыке, и с нарастающей тревогой чувствовала, как её собственное, вышколенное дыхание предательски подстраивается под этот гипнотический ритм. И это было самым опасным из всего, что могло случиться. Начать дышать в такт месту, которое тебя удерживает — первый шаг к тому, чтобы остаться здесь навсегда.

Она не позволяла себе этого. Опустив ресницы, она холодно считала про себя шаги до заветной калитки. Она считала вооруженную охрану по периметру. Она считала секунды до часа «Икс». И она изо всех сил держала глубоко внутри свой собственный, отдельный, спасительный ритм — сухой, ровный и трезвый. Как стук стального метронома, спрятанного под нагромождением громкой музыки.

Пленницу она увидела не сразу. Девушку держали не в центральном зале, а в глубокой нише за ажурной деревянной решёткой, куда безымянным танцовщицам заглядывать строго воспрещалось. Но Сара заглянула — одним неуловимым, скользящим поворотом головы, не сбиваясь с плавного шага, — и увидела.

Пленница сидела на низкой резной скамье. Её воздушное белое платье, когда-то роскошное, теперь свисало грязными, измятыми лоскутами. Светлые волосы спутались, а лицо приобрело ту прозрачную, пугающую бледность, которая появляется от долгих дней взаперти без солнечного света.

Но её глаза — пронзительно-голубые, точно такие же голубые, как у самой Сары — оставались живыми и пугающе ясными. В них не было ни влаги от слёз, ни тупой пустоты, ни той животной, сломленной покорности, которую офицер полиции Фокстроджент видела в глазах жертв столько раз, что научилась распознавать её с первого взгляда.

Эта девушка не покорилась. Она сидела обманчиво неподвижно, но Сара, умевшая читать людей по микродвижениям плеч, чётко видела: руки пленницы под грязными складками платья не лежат безвольно. Они работают. Тихо, методично, безжалостно сдирая кожу, её скрытые пальцы перебирали узел за узлом, ослабляли петли. Толстая стяжка на её запястьях была уже совсем не так туга, как, вероятно, ещё час назад.