Топь

Со спины обхватывают тоненькие ручки, и я, находясь в полном ахере, выдаю поспешное:

- Товарищ подполковник, она молчит, мы пытались разговорить…

- Мне тебе рассказать, как и что нужно сделать? Ей, кстати, сколько лет? – вытянув шею, заглядывает за меня.

- Лет шестнадцать, может чуть старше… - вставляет Лёха, насильно отрывая от меня «немую».

Та испугавшись, начинает орать и кидаться ко мне обратно. То есть буквально – в руки.

Твою мать….

- Вот видите. Совсем дикая!" – восклицает напарник, демонстрируя запястье, за которое его успели цапнуть.

- Чёрт… ПДН мне тут ещё не хватало до кучи! – раздражённо выдыхает Громов. –Милая девочка, – обращается к перепуганной девочке, – давай ты нам расскажешь, куда могли уйти твои знакомые, а мы тебе чай нальём…

Не тут-то было, вцепилась в меня намертво, в ответ активно качая головой и всё…

Начальству такое не нравится, но на неё Громов не срывается. Командует Лёхе:

- Уведи.

Перехватив поперёк брыкающуюся девчонку, напарник вытаскивает её орущую за дверь, а наш главный опер, тем временем, рассуждает вслух:

- Блять, руки связаны. Если Катька прибежит – кипиш устроит. Так, Сотников, слушай сюда: берёшь перепуганную лань под белые рученьки и договаривайся с ней как хочешь. А лучше нет… увези пока из отдела, сделаем видимость, что ты не привозил, а с Катей я договорюсь потом.

- Подождите, куда я её?

Взгляд начальства становится холоднее.

- Мне плевать куда. Здесь её быть не должно. Всё, иди. Вечером доложишь. – и будто бы не мне. - Кто-то из них заговорит первым, - не успеваю среагировать, как подполковник снова смотрит в мои глаза и командует: - Некогда мне ею заниматься, иди.

- Есть ещё кто-то? – спрашиваю, зацепившись за несоответствие.

Громов бесится, но отвечает вовсе не на вопрос… меня продавливает дальше:

- Нельзя в соцзащиту. Там она закроется, зажмётся ещё больше, испугается тёток в халатах. А нам нужно, чтобы она говорила, понятно? Иначе мы этих бородатых до зимы искать будем.

Пиздец, нашли крайнего…

- Она на тебя реагирует, продолжает. - Ты её спас, и ты для неё герой. Так что, иди.

- Я не психолог.

- А мне похер, - давит. – Психолога - потом. Сейчас мне нужна информация. Вези к себе: пои, корми, дай поспать. Пусть приходит в себя. Потом аккуратно, без нажима, попробуй разговорить. Где живут, сколько народу, как выглядят главные, кто приезжает, о чём говорили. Сладости ей купи… она - девчонка, ты – герой. Действуй.

- А если не заговорит?

- Заговорит, куда денется. Включится синдром жертвы или чё у них там срабатывает, и на волне доверия, скажет.

Я как стоял в ахере, так и остался стоять.

- Всё, Сотников, - отмахивается, - свободен. К вечеру жду рапорт. И приведи себя в порядок - смотреть страшно. Тебе тут забегаловка что ли?

Мой внешний вид меня волнует куда как меньше, поэтому:

- Товарищ подполковник… а если её ищут? Я понятия не имею, видели нас или нет.

Громов прищуривается.

- Захар, что я непонятного сказал? – молчу, жду.

Начальство выдыхает, и берётся пояснять:

- Ты и повезёшь её к себе, а не в общагу при отделе. Адрес твой нигде не светится, ты у нас стажёр, если забыл. Так что посидите пару дней. Всё, иди. Некогда мне.

Разворачиваюсь и выхожу, чувствуя, как в спину летят острейшие кинжалы, от которых не увернуться.

Дверь тихо скрипит, а глаза напарываются на бледное лицо девчонки: искусанные губы, острые скулы, огроменные глаза. Мокрая, грязная… в моём кителе, в моих, блять, носках.

И вдруг она тихо, еле слышно, произносит:

- А... мама? Там мама...

Закрываю глаза, растирая переносицу.

Твою мать, я попал…

Г