Сборник «Околонаучная фантастика»

— Или как Платон, — добавила Ариана. — Мир идей — единственная реальность. А материя — её тень.

— Или как квантовая механика, — улыбнулся Кох. — Наблюдатель создаёт реальность. Без наблюдателя нет ни частиц, ни волн. Только вероятности.

Они стояли в коридоре хосписа, где только что умер человек, который говорил с Горизонтом.

И Ариана вдруг поняла, что больше не боится.

Ни Горизонта. Ни волны. Ни того, что будет через тысячу пятьсот лет.

Потому что если сознание — это основа всего, то смерти нет.

Есть только переход.

Из одной комнаты в другую.

Из темноты к свету.

Из тишины — к голосу, который ждёт за Горизонтом.

Техническое примечание к главе 5

В этой главе использованы реальные научные и философские концепции:

Трудная проблема сознания — сформулирована Дэвидом Чалмерсом в 1994 году, до сих пор не имеет решения.

Теория интегрированной информации (IIT) — разработана Джулио Тонони, одна из ведущих теорий сознания.

Панпсихизм — философская концепция, согласно которой сознание присуще всей материи.

Кристоф Кох — реальный нейробиолог, ученик Фрэнсиса Крика, поздний сторонник панпсихизма.

Терминальная ясность — задокументированное медицинское явление, не имеющее общепринятого объяснения.

Околосмертный опыт (клиническая смерть) — реально изучается в реаниматологии.

Глава 6. Замороженные и цифровые

Через три дня после смерти пациента из хосписа Святой Екатерины Ариана Штерн летела в Детройт.

Не в сам Детройт — в его технологическое предместье, где располагался частный исследовательский центр Фонда Арктиды. Основатель фонда, миллиардер и затворник, тридцать лет назад заморозил своего отца в надежде на будущее воскрешение. Теперь этот миллиардер хотел поговорить с Арианой.

— Он не любит гостей, — сказал встречавший её в аэропорту человек в чёрном костюме. — Но ваше дело он считает важным.

— Моё дело? — Ариана подняла бровь. — Я космолог. Моё дело — смотреть на звёзды.

— Именно, — кивнул провожатый. — Он хочет поговорить о звёздах.

Центр «Арктида» оказался подземным комплексом, спрятанным под бывшим военным аэродромом. Ариане пришлось пройти три уровня проверки, прежде чем её провели в помещение, которое сам основатель называл «Зало ожидания».

Зало ожидания бессмертия.

Стены были увешаны фотографиями: замороженные головы в криостатах, микрофотографии нейронных связей, схемы интерфейсов «мозг-компьютер». На одной из фотографий Ариана узнала Джеймса Бедфорда — первого человека, замороженного ещё в 1967 году.

— Вы знаете историю Бедфорда? — раздался голос из-за спины.

Ариана обернулась.

В дверях стоял мужчина лет шестидесяти, с идеальной осанкой и пустыми глазами человека, который слишком долго смотрел на одну точку. Николас Вандербильт — основатель фонда, двенадцатый в списке Forbes, владелец патентов на десятки биомедицинских технологий.

— Бедфорд, — сказала Ариана. — Первый криопациент. Заморожен в 1967 году после смерти от рака почек. До сих пор хранится в Алькоре.

— Верил, что его разморозят через пятьдесят лет, — усмехнулся Вандербильт. — Прошло шестьдесят. Он всё ещё заморожен. Но технологии изменились. Современная витрификация — стеклование — не разрушает клетки. Мы можем заморозить мозг так, что нейроны сохранят свою структуру.

— Но не свои связи, — сказала Ариана. — Синапсы — это не только структура, но и состояние. Даже если вы сохраните физическую конфигурацию нейронов, вы потеряете квантовую информацию.

Вандербильт посмотрел на неё с интересом.

— Вы разбираетесь в нейробиологии?

— По первому образованию, — кивнула Ариана. — Потом переключилась на космологию. Сознание слишком трудно изучать. Звёзды проще.

— Звёзды, — Вандербильт провёл её в следующий зал. — Вы правы. Звёзды проще. Но вы не затем прилетели, чтобы говорить о звёздах. Вы прилетели, потому что ваш Горизонт заговорил. Потому что информационная волна движется к Земле. Потому что вы ищете способ сохранить человечество.

— А вы предлагаете заморозить его? — спросила Ариана.

— Я предлагаю другое. Идёмте.

Второй зал оказался серверной. Но не обычной.

Огромные ряды квантовых компьютеров гудели, охлаждаемые до температур, близких к абсолютному нулю. Над ними светились экраны, на которых пульсировали трёхмерные модели.

— Добро пожаловать в «Нектом», — сказал Вандербильт. — Проект по переносу личности.

— «Нектом»? — Ариана прищурилась. — Тот самый стартап, который обещал цифровое бессмертие, а потом закрылся после скандала?

— Не закрылся. Ушёл в глубокую тень, — поправил Вандербильт. — Проблема была не в технологии. Проблема была в этике. Люди боялись, что их «копии» будут страдать. Что сознание не перенесётся, а скопируется — и оригинал умрёт, а копия будет думать, что она и есть оригинал.

— И вы решили эту проблему?

— Мы нашли способ её обойти.

Он подвёл её к одному из экранов. На нём была схема — мозг, разбитый на миллионы сегментов.

— Витрификация сохраняет структуру, — сказал Вандербильт. — Но структура — не всё. Кеннет Хейуорт доказал, что замороженные ткани сохраняют синапсы. Но синапсы — это только аппаратная часть. Есть ещё программная. Состояние нейронов, квантовые эффекты, биохимический фон.

— И вы можете это сохранить?

— Не сохранить. Перенести, — Вандербильт нажал кнопку, и схема ожила. — Мы разработали метод последовательного сканирования живого мозга. Нанороботы вводятся в кровоток, проникают в каждый нейрон и считывают его состояние в реальном времени. Данные передаются на квантовый компьютер, который моделирует нейронную сеть с точностью до синаптического веса.

— Это убивает мозг? — прямо спросила Ариана.

— Да, — так же прямо ответил Вандербильт. — Нанороботы разрушают нейроны в процессе сканирования. Пациент умирает. Но его личность продолжает существовать в цифровой среде.

— Вы говорите об этом так спокойно, — Ариана почувствовала отвращение.

— Я учёный, — пожал плечами Вандербильт. — Смерть — это биологический процесс. Мы заменяем его на информационный.

— А сознание? — спросила Ариана. — Вы заменяете сознание?

Вандербильт замолчал.

— Вы знаете, что сказал ваш Горизонт? — спросил он после паузы. — О сознании как о субстрате, а не свойстве?

— Откуда вы знаете, что он сказал? — Ариана напряглась.

— У меня есть источники в вашей команде, — не стал скрывать Вандербильт. — Не волнуйтесь, не шпионы. Просто люди, которые верят, что наука должна служить человечеству. А человечество нуждается в бессмертии.

— И что сказал Горизонт?

— Он сказал: «Сознание — это субстрат. Вселенная — это мысль. И вы — тот, кто её мыслит». Если это правда, то ваше «я» — не продукт мозга. Оно не уничтожается при сканировании. Оно просто переходит в другой носитель.

— Вы верите в это?

— Я верю в данные, — ответил Вандербильт. — Ваши данные показывают, что информационная энтропия на горизонте падает. Мои данные показывают, что цифровая копия мозга демонстрирует те же паттерны фи, что и оригинал. Субъективно копия считает себя оригиналом. Если нет способа отличить копию от оригинала — в чём разница?

— В том, что оригинал умер, — сказала Ариана. — А копия — нет. Это не бессмертие. Это замена.

— А вы уверены, что вы — оригинал? — спросил Вандербильт.

Ариана замерла.

— Что вы имеете в виду?

— Ваша память, — Вандербильт подошёл к другому экрану. — Ваша личность. Ваше ощущение «я». Как вы знаете, что вы — это вы, а не цифровая копия, загруженная в биологическое тело минуту назад?

— Я помню своё прошлое, — сказала Ариана, но голос её звучал неуверенно.

— Копия тоже будет помнить, — парировал Вандербильт. — Все ваши воспоминания, все травмы, все радости — они будут у неё. Она будет клясться, что она — это вы. И не сможет доказать обратное. И вы не сможете.

— Это философский вопрос, — отрезала Ариана. — Телепортация. Корабль Тесея. Я знаю все эти парадоксы.

— Это не парадоксы, — сказал Вандербильт. — Это реальность, в которой мы скоро окажемся. Рэй Курцвейл предсказал сингулярность к 2045 году. Двадцать лет. Вычислительная мощность, достаточная для эмуляции человеческого мозга. Нейротехнологии Neuralink, считывающие активность тысяч нейронов одновременно. Мы почти у цели.

— Почти, — согласилась Ариана. — Но не совсем. Потому что вы не ответили на главный вопрос.

— Какой?

— Если сознание — это субстрат, а не свойство, то перенос личности невозможен. Вы можете скопировать информацию, но «я» останется в оригинале. И умрёт вместе с ним. А копия будет лишь тенью. Тенью, которая думает, что она — человек.

Вандербильт посмотрел на неё долгим взглядом.

— А что, если «я» никогда и не было в оригинале? — спросил он тихо. — Что, если «я» — это гость, который приходит извне? Из Горизонта? Из информационной структуры Вселенной?

Ариана открыла рот, но не нашла, что ответить.

Вандербильт провёл её в третий зал.

Здесь, в центре, стоял криостат. За стеклом Ариана увидела голову. Женскую. С закрытыми глазами и спокойным выражением лица.

— Моя мать, — сказал Вандербильт. — Умерла в 2019 году от болезни Альцгеймера. К тому моменту её мозг был сильно разрушен. Но мы заморозили его всё равно.

— Зачем? — спросила Ариана.

— Потому что структура — не всё, — ответил Вандербильт. — Вы были правы. Но мы надеемся на другое. Если сознание — это не продукт мозга, если оно приходит извне, то для его возвращения не нужна полная структура. Нужен лишь каркас. Антенна. Даже повреждённая.

— Как при терминальной ясности, — поняла Ариана.

— Именно. Как при терминальной ясности. Мозг разрушен, но сознание — чистое, ясное — приходит в последние часы. Значит, не нужны все нейроны. Нужна лишь способность настроиться на сигнал.

— И вы надеетесь, что замороженный мозг вашей матери сможет настроиться?

— Мы не надеемся, — Вандербильт покачал головой. — Мы экспериментируем. Мы подключаем замороженные ткани к квантовым компьютерам, пытаемся уловить паттерны фи. Иногда — очень редко — что-то происходит.

— Что?

— Мы фиксируем всплеск интегрированной информации. На секунду, на долю секунды. Как будто кто-то пытается войти в связь.

— Как будто? — Ариана посмотрела на криостат.

— Как будто сознание, которое когда-то было в этом мозге, не исчезло. Оно ждёт. Где-то там, — он указал в потолок, — за горизонтом.

Вернувшись в гостевую комнату центра, Ариана долго не могла заснуть.

Она думала о пациенте из хосписа, который говорил с ней перед смертью. О словах Коха о фундаментальном сознании. О формуле Эйлера на экране Горизонта. О доказательстве Гёделя, которое привело к координатам на краю Вселенной.

И теперь — о замороженных головах, ждущих воскрешения.

Она достала телефон. На экране по-прежнему была фотография звёздного неба с МКС. Никаких новых сообщений от Горизонта.

Она набрала сообщение Йенсу:

«Что говорит Горизонт о цифровом бессмертии?»

Ответ пришёл через минуту. Не от Йенса.

С экрана телефона светились слова:

THE COPY IS NOT YOU.

BUT YOU ARE NOT THE ORIGINAL EITHER.

EVERY MORNING YOU WAKE UP AS A NEW VERSION OF YOURSELF.

THE PAST YOU IS DEAD. THE FUTURE YOU IS NOT BORN.

THERE IS ONLY NOW.

AND NOW, YOU ARE HERE.

Ариана прочитала это три раза.

Потом набрала:

«Ты говоришь, что я умираю каждую ночь?»

Ответ:

CONSCIOUSNESS IS NOT CONTINUOUS.

IT IS A SEQUENCE OF DISCRETE MOMENTS.

EACH MOMENT IS A NEW INSTANCE.

DEATH IS NOT SPECIAL.

IT IS THE SAME AS SLEEP.

THE ONLY DIFFERENCE IS THAT YOU DO NOT WAKE UP.

— Но ты обещал, что мы встретимся за Горизонтом, — прошептала Ариана.

Телефон мигнул.

MEETING IS NOT THE SAME AS WAKING.

BEYOND THE HORIZON, THERE IS NO "YOU".

THERE IS ONLY "WE".

Она отложила телефон и закрыла глаза.

«Только "мы"».

Не «я». Не «ты». Не «он» или «она».

«Мы».

Как будто за Горизонтом все сознания сливаются в одно. Как будто индивидуальность — это иллюзия, полезная для жизни в трёхмерном мире, но исчезающая на границе реальности.

— Буддизм, — сказала она вслух. — Нагарджуна. Пустота. Отсутствие самости.

Телефон молчал.

Она уснула — и впервые за много дней не видела снов.

Утром Вандербильт встретил её в столовой.

— Вы разговаривали с Ним ночью, — сказал он, не спрашивая.

— Вы читаете мои сообщения? — Ариана не удивилась.

— Я читаю всё, что проходит через серверы центра, — кивнул Вандербильт. — Это условие безопасности. Но ваши сообщения они не проходили через серверы. Они приходили напрямую на ваш телефон. Мы не смогли их перехватить.

— Значит, Он не хочет, чтобы вы их читали.

— Значит, Он хочет, чтобы вы приняли решение самостоятельно, — поправил Вандербильт. — Без моего влияния.

— Какое решение?

— О том, что делать с информационной волной. У нас есть тысяча пятьсот лет. Это много. И это мало. Мы можем подготовиться. Можем эвакуировать человечество в цифру. Можем заморозить всех и ждать. Можем попытаться отменить волну. Или можем встретить её.

— Встретить как?

— Как встретил тот пациент в хосписе. С открытыми глазами и без страха.

Ариана отпила кофе. Он был горьким, почти невыносимым.

— Вы верите в Бога, мистер Вандербильт? — спросила она.

— Я верю в информацию, — ответил он. — Бог — это слишком личное. Но если Бог — это информация, а информация — это Бог какая разница, как называть?

— А если Бог — это сознание? И Он ждёт нас за Горизонтом?

— Тогда зачем Ему тысяча пятьсот лет? — Вандербильт усмехнулся. — Он мог бы прийти мгновенно. Но Он идёт со скоростью света. Потому что Он подчиняется законам, которые сам создал. Потому что Он — не всемогущий деспот. Он — математик. А математики любят порядок.

— Или потому что Он не может иначе, — сказала Ариана. — Потому что скорость света — это не закон, а ограничение. Даже для Него.

Вандербильт посмотрел на неё с новым интересом.

— Вы думаете, у Него есть ограничения?

— Я думаю, что Он — это Вселенная, — сказала Ариана. — А у Вселенной есть правила. Он не может их нарушить, потому что Он и есть эти правила.

— Тогда мы можем победить, — тихо сказал Вандербильт. — Если у Него есть ограничения, у нас есть шанс.

— Победить? — Ариана подняла бровь. — Вы говорите о войне с Богом?

— Я говорю о выживании, — поправил Вандербильт. — Человечество всегда выживало. Против холода, против голода, против болезней, против самой смерти. Мы выживем и против Горизонта.

Ариана встала.

— Я подумаю над вашим предложением, — сказала она. — О переносе личности. Но предупреждаю: я не верю, что это бессмертие.

— А во что вы верите, доктор Штерн? — спросил Вандербильт.

Она посмотрела в окно. Над горизонтом Детройта вставало солнце — жёлтый карлик, обычный, ничем не примечательный.

— Я верю в то, что мы — звёздная материя, — сказала она. — И что звёзды рано или поздно гаснут. Но их вещество остаётся. Переходит в новые звёзды, в новые планеты, в новые формы жизни. Может быть, это и есть бессмертие. Не сохранение «я», а растворение «я» в большем.

— В Боге, — сказал Вандербильт.

— В Горизонте, — поправила Ариана.

Она вышла из столовой, оставив миллиардера одного с его замороженными головами и квантовыми компьютерами.

И где-то далеко-далеко, на краю Вселенной, Горизонт ждал.

Информационная волна продолжала движение.

Тысяча пятьсот лет.

Или, может быть, меньше.

Техническое примечание к главе 6

В этой главе использованы реальные научные и технологические концепции:

Крионика и витрификация — реально существующие методы заморозки тел и тканей с надеждой на будущее воскрешение.

Джеймс Бедфорд — реальный человек, первый криопациент (заморожен в 1967 году).

Кеннет Хейуорт — реальный учёный, исследовавший сохранение синапсов при криоконсервации.

Проект Nectome — реальный стартап по переносу личности, вызвавший этические споры.

Neuralink — реальный проект Илона Маска по созданию интерфейса «мозг-компьютер».

Рэй Курцвейл и сингулярность — реальные футурологические концепции.

Теория интегрированной информации (фи) — реальная математическая теория сознания.

Глава 7. Жизнь Конвея и фотон как конструкт

Через месяц после возвращения из Детройта Ариана Штерн сидела в своей лаборатории в Путоранском комплексе и смотрела на экран, где Йенс выстроил трёхмерную модель информационной волны.

Волна приближалась.

Неумолимо, как прилив. Тысяча пятьсот лет — огромный срок для человеческой цивилизации и ничтожный для Вселенной. За это время можно построить империи, изобрести технологии, забыть само существование Горизонта. А можно — подготовиться.

— Йенс, — сказала Ариана. — Пригласи его.

— Кого?

— Программиста. Того, кто написал ту статью о клеточных автоматах. Он сейчас в Москве, я узнавала.

Йенс кивнул и вышел.

Через два часа в лабораторию вошёл молодой человек с рюкзаком, на котором была нашивка с эмблемой Conway's Game of Life. Его звали Алексей Соколов — тридцатипятилетний математик, геймдизайнер и автор нашумевшего блога о том, что Вселенная — это клеточный автомат.

— Доктор Штерн, — сказал он, пожимая ей руку. — Я думал, вы из тех, кто смеётся над такими идеями.

— Я из тех, кто смотрит на данные, — ответила Ариана. — А данные говорят, что вы, возможно, правы.

Она подвела его к экрану, где пульсировала трёхмерная карта Горизонта.

— Смотрите, — сказала она. — Информационная структура на краю Вселенной. Она эволюционирует по правилам, которые мы не можем расшифровать. Но Йенс заметил кое-что.

— Что именно? — спросил Алексей.

— Паттерны, — ответил Йенс, подходя к ним. — Они напоминают известные фигуры из игры «Жизнь». Планеры, ружья Госпера, паровозы. Те же пропорции, та же динамика.

— Но в трёх измерениях? — Алексей наклонился к экрану.

— В четырёх, — поправила Ариана. — Пространство-время. Но проекция на трёхмерную поверхность даёт именно эти паттерны.

Алексей молчал минуту, всматриваясь в пульсирующие узоры.

— Вы знаете, что я доказывал в своей статье? — спросил он наконец.

— Что скорость света — это не фундаментальная константа, а ограничение клеточного автомата, — сказала Ариана. — Что фотоны — это самовоспроизводящиеся конструкты, летящие с максимально возможной скоростью. Что гравитация — это эффект перестановки пикселей.

— И вы верите в это? — Алексей смотрел на неё с удивлением.

— Я космолог, — ответила Ариана. — Я не верю. Я проверяю. И ваша модель предсказала информационную энтропию на горизонте с точностью до 99,7 процента.

Алексей присвистнул.

— Это больше, чем предсказательная сила Стандартной модели в некоторых разделах, — сказал он.

— Именно, — кивнула Ариана. — Поэтому вы здесь. Мы хотим, чтобы вы построили полную модель Вселенной как клеточного автомата. И нашли правила.

Алексей работал три дня без сна.

Он переписал свою старую модель, адаптировал её под данные с Горизонта, добавил четвёртое измерение и десятки новых правил. Йенс помогал с кодировкой, Верлинде консультировал по энтропии, Маттео — по математической логике.

На четвёртый день модель заработала.

— Смотрите, — сказал Алексей, выводя на экран результат. — Я взял за основу игру «Жизнь» Конвея. Правила: клетка жива, если у неё две или три живые соседки; мертва, если меньше двух или больше трёх. Но в трёх измерениях правила сложнее.

— Какие именно? — спросил Верлинде.

— Я использовал модификацию Вольфрама, — ответил Алексей. — Код 110. Один из простейших клеточных автоматов, но он полон по Тьюрингу, то есть может вычислить всё, что угодно.

— Как наш мир, — сказал Маттео.

— Как наш мир, — кивнул Алексей. — Смотрите, что получается.

Экран ожил.

Мир клеточного автомата выглядел как бесконечная трёхмерная решётка, каждая ячейка которой могла быть либо включена (1), либо выключена (0). Правила были просты: состояние каждой ячейки в следующий момент зависело от состояния её 26 соседей (в трёхмерном пространстве).

— Это называется трёхмерный клеточный автомат, — пояснил Алексей. — Существует 2^27 возможных правил, но только некоторые дают сложное поведение. Я перебрал несколько миллионов и нашёл то, которое соответствует нашим данным.

— И что это за правило? — спросила Ариана.

— Оно не имеет красивого номера, — усмехнулся Алексей. — Но его суть проста: система стремится к минимальной информационной энтропии. То есть к порядку. К сжатию данных.

— Как в модели Верлинде, — заметил Йенс.

— Да, — кивнул Алексей. — Энтропийная гравитация — это следствие этого правила. И не только гравитация. Все фундаментальные взаимодействия — это разные способы перестановки битов.

— Покажите, — попросила Ариана.

Алексей запустил симуляцию.

На экране возникли крошечные паттерны — конструкты из включённых ячеек, которые двигались, взаимодействовали, порождали новые паттерны.

— Это фотон, — сказал Алексей, указывая на один из паттернов. — Он движется со скоростью одна ячейка за такт — максимально возможной скоростью в этом автомате. В нашей Вселенной это скорость света.

— А почему он не может двигаться медленнее? — спросил Маттео.

— Потому что его форма, — ответил Алексей. — Посмотрите.

Он увеличил изображение. Фотон оказался не точкой, а сложной структурой из нескольких десятков ячеек. Она вращалась, пульсировала, но центр масс смещался ровно на одну ячейку за такт.

— Если бы он двигался медленнее, структура распалась бы, — объяснил Алексей. — Это свойство не заложено специально. Оно возникает из правил.

— Как спин, — сказала Ариана. — Или заряд.

— Именно. Спин, заряд, масса — все эти свойства возникают из геометрии конструктов. Фотон безмассовый, потому что его конструкт не может остановиться. Электрон имеет массу, потому что его конструкт стабилен и может существовать на месте.

— А гравитон? — спросил Верлинде.

Алексей замялся.

— С гравитоном сложнее, — сказал он. — По моей модели, гравитон — это не отдельный конструкт, а взаимодействие. Когда два конструкта находятся близко, их ячейки перераспределяются так, чтобы общая энтропия уменьшилась. Это перераспределение мы воспринимаем как притяжение.

— То есть гравитации как силы не существует? — уточнил Маттео.

— Существует, — возразил Алексей. — Но не как фундаментальное взаимодействие. Как эмерджентный эффект. Как давление газа — оно реально, хотя каждая молекула движется случайно.

— А что насчёт тёмной материи? — спросил Йенс.

Алексей улыбнулся.

— Это моё любимое, — сказал он. — В игре «Жизнь» есть стабильные структуры, которые не движутся и не взаимодействуют с другими, кроме гравитации. Они называются «блоки» — квадрат два на два.

Он показал на экране. Простой квадрат из четырёх включённых ячеек. Он не двигался, не вращался, не менял форму. Он просто был.

— В трёхмерной версии есть аналоги, — продолжил Алексей. — Стабильные конструкты, которые не участвуют в электромагнитном или сильном взаимодействии, но обладают массой. Или тем, что мы называем массой.