Остолоп

— Картошка пока очень молодая, но вот эти два рядка посажены мной под пленку раньше, посмотрим, что получилось, — приговаривала Надя с плохо скрываемой гордостью и, подав лопату, показала, как нужно правильно копнуть. На вывороте земли оголились нежно-розовые клубни, в большей части размером с полкулака. Надя опустилась на корточки, отряхивая их от земли, продолжая деловито приговаривть:

— Еще бы один хороший дождичек, и на зиму добрый запас картофеля был бы обеспечен.

Угомонилась она окончательно, когда пунцовое солнце спрятало свою лысую макушку за синеющую на горизонте лесополосу.

— Ты когда-нибудь отдыхаешь? — спросил у нее Серенька, сам утоившийся к концу дня, сраженный ее неуемной энергией. 

— Отдохну, когда стану, как бабушка, — ответила она, глубоко при этом вздохнув. Что она при этом подумала, осталось для него тайной. И на следующий день он уехать не смог. Какая мораль должна была быть у него, когда он видел несчастную девочку. Надя настаивала на отъезде, а он медлил..

— Скоро приедет сестра — вдвоем мы горы своротим. Езжай, сам видишь, мне совсем хорошо, потихоньку справляюсь, — оправдывалась она. За бутылку два дня назад страждущий алкаш покосил в низинке неподалеку, в виднеющемся со двора сыром ложке. Назавтра, с утра по росе, она собиралась одна валковать, а потом и копнить готовое сено. Зимы здесь случались холодные, если хочешь выжить — нужен хороший запас кормов. Серенька не представлял, как бы она справилась с этим сама. Спозаранок они отправились вдвоем — он подавал, а Надя ловко укладывала себе под ноги пахучее до одурения сено. Пьяняще чистый простор русской глубинки, неведомый доселе сельский уклад, обезоружили его, сделали мелким и никчемным его прошлые. Вчерашние устремления Серенька забыл начисто, почувствовал и замыслил новый сюжет сочинения. Высоко в небе пели жаворонки, желтая трясогузка, не опасаясь, в метре от них добывала в стерне лакомых личинок. Тюркали перепела, предупреждая свои бесшабашные выводки о близкой опасности. Он много останавливался, делая вид, что утомился, а Надя подгоняла.

— Взялся за гуж, не говори, что не дюж. Сохнет роса, сено рассыплется и потеряет свою ценность. К обеду посреди скошенного ложка красовались три аккуратные конусовидные фигуры. С последней Надя съехала озорно, придерживая с боков свое старенькое легкое платье, но длинные стройные ножки ее все равно сверкнули очень высоко своей стыдливой белизной. Прошла неделя, сестра молчала, а работы все не убывало. За это время он дважды побывал в городе: отвез в районный центр несколько головок молодой брынзы, по ведру яиц, с мешок моркови — на вырученные деньги купил обозначенную Надей всякую всячину. Голосуя у знакомого сквера, Серенька понял: ему будет нелегко оставить одной этого больного, хрупкого на вид, но сильного духом самоотверженного человека наедине с непосильными житейскими трудностями. В очередной раз, после поездки на рынок, он возвращался назад, все оттягивая разлуку. 

ЧАСТЬ 2

Быть или не быть...

Безумству храбрых поем мы песню...

Глава 1

Боль притупилась с наступлением рассвета. Она отдалилась тяжелым напоминанием в глубину воспаленного сознания, а больничные звуки поплыли маревом в полусонном сознании, на какое-то время приглушая остроту восприятия. Надрывный звук мотопилы из сна, с пугающей тяжестью в немеющих пальцах, перерос в реальный свистящий болезненный храп. С трудом пришедший сон, с легкостью февральского, чуть теплящегося шаловливого позыва, напомнил о существовании другой — иной жизни, вне окружающего убожества и страданий. Набирающий силу свет пасмурного утра, из огромного во всю стену окна, проявил в полумраке застывшие силуэты болящих, с каждой минутой все четче обозначая их силуэты. И вот уже страдальческие выражения лиц отчетливо проступили в немом ожидании грядущего дня. Бесшумно всколыхнулась занавеска двери, хрюкнуло в углу.

— Повернитесь, голубчик, укольчик... — наклонилась, высоко показывая литые красивые ножки, шустрая миловидная медсестра.

— Сегодня ну нисколечки не почувствовал. Легкая у вас рука, Светочка. Дай Бог вам счастья, — довершил скрип кровати отдышный шепот. Возвышающаяся над стонущей кроватью груда, тяжело перевалилась с боку на бок, испытав в очередной раз прочность ее конструкции. Неуловимо-бесшумно мелькнув в промежуток кроватей, медсестра тронула за плечо соседа справа — на что он покорно принял определенную позу.

— Грелочку ложить надобно, сплошные шишки, уже некуда колоть. Давайте попробуем в ногу, — почти скороговоркой, явно торопясь, произнесла полушепотом она. Запахло спиртом — легкий шлепок, и сестра растворилась легким облачком на фоне всколыхнувшейся занавески двери. Знакомая картина и легкая возня вокруг отдалили сознание - от прикосновения он вздрогнул.

— Дремали? На бочок. Прекрасно. Расслабьтесь.

В голове проснулось мгновение всеобщей неизбежности, а, не подвластный больничной атмосфере легкий будоражащий запах ее женского присутствия, на мгновение отвлек мысли.

— Все, можно лечь удобнее, — огляделась она вокруг, касаясь жесткой кромкой своего короткого крахмального халатика безучастной руки. — Саркисов, приготовьтесь, у вас горячий укольчик, — с легкостью мышки оторвавшись от скопления кроватей, на ходу бросила, почти пропела она. Обрусевший, на излете зрелых лет армянин, завозился, удобно устраиваясь на своем месте. Внезапно возникший в ушах, все нарастающий звон, и начинающий блекнуть, темными пятнами в глазах свет, принесли всеобъемлющее опустошение и тут же за ним вспышку неуправляемого страха. Сердце затрепетало, пытаясь вырваться из тесного заключения груди, с тугим упорством инородного тела просачиваясь в шею, в голову, во все отдаленные точки тела. Систолы и диастолы слились в единый рокот идущего вразнос мотора. Внезапный страх, как проткнувшая тебя стрела, сковал новой вспышкой мыслей картинами собственного погребения. Проплыли скорбные, потускневшие лица близких. Казалось, где-то в стороне, в другом мире, скрипели кровати, отпуская слабонервных в коридор. Испуганная медсестра зависла белым размытым пятном, источая дурманящий застоявшийся ночной запах женского тела. Она нервно мяла на запястье слившийся с судорогой пульс, в надежде найти подсказку в уплывающих глазах. В какое-то мгновение все сделалось безразличным, мелким. Скованность начала отпускать – в безысходном отчаянии увиделась возможность остановить процесс, зацепиться за этот идущий из зовущей туманности запах. За спиной медсестры, в просвете большого окна, маячило скорбное парсунное лицо Саркисова:

— Ничего, дружище, и хуже бывает, пройдет..., как с белых яблонь дым, — прогудел, идущий из раструба его голос.. Сестра растворилась, оставив в глазах легкое облачко спасительного ореола, через какое-то мгновение, напомнив о себе подрагивающим голосом.

— Укольчик в руку, миленький.

Игла вонзилась жгучим земным напоминанием в мягкий изгиб руки. В полумраке сознания, медленно, но ощутимо начали расширяться рамки восприятия, перевоплощаясь в испуганные глаза медсестры.

— Живем? — с удовлетворением прошептала она, глубоко вздохнув, пожимая своей дрожащей влажной рукой его безвольную руку, небрежно лежащую на мягкой части точеной ножки и (о счастье!) ощущающую тепло ее судорожно сокращающегося при дыхании живота.

Наверное, только Бог, силой своего высокого участия, мог дать такую благость — возможность ощутить то, что еще вчера было непонятной, непреодолимой тягой воспаленного сознания.

Глава 2

Ветреный холодный февраль скрадывал больничное заключение, в такое время тянет в теплое помещение. Тем не менее, пересиливало уныние. Первое весеннее тепло особенно манит, но несмелые послеоперационные прогулки заканчивались быстро. Для этих теплых мест зима выдалась холодной и бесснежной. Стылые дни чередовались мимолетными потеплениями. А в сознании, как затянувшееся невольное заключение, укоренилось засилье аномального похолодания. В такое время невозможно заставить жить в торжестве грядущей не за горами весны, физически ощутить летнюю манящую прохладу лесопарка, раскинувшего под окнами голые унылые ветви. Как же трудно поверить, в некогда полноценные, бешеные рабочие будни. Рассеченный скальпелем хирурга бок, рубцевался аккуратной извилиной, оставаясь бесчувственным к прикосновению пальцев, и это доставляло определенный дискомфорт. В сознании стойко залег десятидневной давности криз. В одиночестве всплывали ощущения перенесенного: сердце начинало ускоряться, и ты, словно глубоководный ныряльщик, стремился поймать своими легкими спасительный воздух, глазами же найти скопление людей, будто в той дополнительной порции воздуха, и в том бессмысленном скоплении людей, есть единственное спасение от затаившейся на пороге опасности. К одинокой ветви высокого дерева прилипла черная точка какой-то большой незадачливой птицы. Отвлекая от суровой действительности, в голове мелькнула мысль о существовании еще одного безнадежного состояния. За спиной окружающий шумовой фон преломился в чье-то присутствие.

—Чем ты так увлечен? — дал о себе знать Саркисов, мягко коснувшись одними пальцами его плеча. В обращении и манерности произнесенной фразы, сквозила жалость и сочувствие - они придавали его голосу располагающую библейскую келейность. Мягко и вкрадчиво, боясь малейшей оплошностью нарушить участливый тон, как на исповеди священник, он продолжал:

— Мой малограмотный дед, крестьянин, абориген горного массива Кариндж — трудяга и добряк, наставлял в детстве моего отца, пытаясь убедить в полезности труда на собственной земле, рассказывая ему о тонкостях земледелия на скудных землях. Но какие более убедительные аргументы он мог противопоставить ссохшемуся не ко времени лицу, узловатым почерневшим ногам, в перевязи набухших вен обезображенным рукам?! Только жалость, сочувствие, да унаследованная покорность заставляли отца молчать. Закусив губу, он с ним в паре мотыгой вышибал искры из растущих, словно из-под земли камней, их земельного надела. А после смерти своего отца, а моего деда, мой отец убежал с родового места, не задумываясь, подальше даже от напоминания о горах. Поселился он в самом центре среднерусской низменности. Уже там, от русской матери, родился я. Странно, но его пасторский тон и далекая от окружения тема, чудодейственно уводили от зреющего в груди, с приходом каждого вечера, навязчивого ожидания.

— Я тебе не мешаю? — спросил он, откровенно заглядывая в его отрешенное лицо. – Ты, до странного долго, живешь в детском страхе. И представляешься всем, как ребенок - Серенька. Откуда это у тебя? В местах отдаленных я много думал – время позволяло. Полагал, все знаю о психологии человека. Пересек мой путь ты, и тут понял, как же я далек от совершенства. Проводив глазами, до сих пор прилепленное на одинокой ветви темное пятно — теперь распластавшуюся в потоке попутного ветра ворону, Серенька повернулся к нему в полный оборот, приготовившись слушать продолжение далекой ему, но успокаивающей тирады. Легкого кивка головы и позы готовности слушать, и без устного заверения, стало более чем достаточно, и он продолжал, постепенно входя в экстаз, в некотором отрешении, прихватив для большего признания искренности его локоть.

Глава 3.

Напряжение сегодняшнего утра сказалось головной болью. Придя домой после смены, заснуть так и не смогла. Поворочавшись около часу, с тяжелой головой вышла на кухню. Кот метнулся под ноги. Недоеденная миска темнела содержимым.

- Ах, тебе хочется участия и ласки? Ну, иди, иди ко мне. Кто же мне может их дать?

Громкий рык «доисторического существа» заполнил вакуум помещения.

- Не хочется думать, но тревожные мысли не дают покоя. По своей оплошности я чуть не погубила человека. Но ведь все обошлось, к чему теперь терзания? Надо было видеть, эти его голубые стекленеющие глаза, - никак не могла успокоиться Светлана. Порыв ветра задребезжал старым железом. Расшатанный подоконник лучше всякого флюгера определял силу и направление ветра.

- Расшалился в порывах, но, кажется, все же пошел на убыль, - пыталась она найти малейший позитив.

Застоявшийся воздух помещения сушил дыхание, усугубляя тяжесть головы. Придерживая от порыва, открыла форточку — в лицо ударила холодная освежающая струя.

- В чем же все-таки сущность бытия? – продолжала Светлана мысленную полемику.

- В обновлении?! - Кольнула шпилька-мысль.

Морозный бодрящий воздух быстро заполнял пространство, облегчая голову и осветляя мысли. То, что вчера казалось невозможным, неосуществимым, сейчас открылось спасительной перспективой. Упорядочились терзающие сомнения.

— Решено! На следующей смене пишу заявление и ухожу. Жанна с Лариской прижились в торговых палатках — не тужат, при каждой встрече неприлично подкалывают. Черт с ним, с красным дипломом, похоже, эта круговерть надолго. Одна за троих, а зарплата кукиш без масла. По запарке перепутала лекарства.

- Мамочка, подскажи мне сверху другой выход!

При воспоминании о маме сердце сжала тоска – глаза мгновением замокрели. Последнее время, как закономерность, в трудные для себя минуты, вспоминала свою худенькую, но такую стойкую к тяготам жизни, терпеливую маму. Утраченного не вернуть — ее мамочки, ее спасительной отдушины больше не будет никогда. Я слабее, неприспособленнее. Часть моей ноши мама всегда брала на себя. И моя осечка с мединститутом, и раннее неудачное замужество — все осело в мамином больном сердце. Лучше бы ты не потакала мне, корила, брала за шиворот. Может быть, все и сложилось бы по-другому. Моя любимая, моя многострадальная, моя мудрая... Мамочка, как мне не хватает тебя! 

Глава 4

- Героическая история Великой страны, похоже, зашла в непроходимые дебри. Волею одного Недалекого: слабо будет сказано, идиота – покажется плагиатом. О, Великий и могучий русский язык. Ос-то-лоп! Вроде и не дурак и не недоумок, что в обидном обиходе - пусть останется так! Где правда, где неправда?! Кто Иуда теперь, а кто Мессия? Что более ценно: имперское величие и осколки патриотизма, или разрушающая свобода? Как не растерять зерна добра среди чертополоха зла? Почему мощные корни социалистических устоев не дают свежих, мощных достойных побегов? Ужели же все, что воспевалось, чем сообща гордились, что выстрадано ценой огромных потерь, больше никогда не будет востребовано?! Что по большому счету было не так?! Что и когда родило у Великого народа рабскую суть? Вопросы, много вопросов, и все без ответов. Вне сомнения одно: в мутных водах бОльшая вероятность встречи с дерьмом — отмахнуться бы, не замараться, выстоять в бурном стрежне с надеждой: проснется разум, за ним придет покой, и последние сомнения истины будут сметены самой жизнью. Активные и прогрессивные, неуемные и самоотверженные, не могли вы не оставить живой зародыш лучшего из прошлого. Есть еще оазисы без вирусов центристской смуты, где сохраняется дух русской самоотверженности, где гены чистой непосредственности ассимилируются великодушием неприхотливых патриотов. Да не оскудеет поросль молодых побегов под покровом студеного намета. Она и высветит весной, свежими зелеными прогалинками, желанную для всеобщего разума, ту, нужную новизну. Рука ощущала его легкое прикосновение и, дополняя вкрадчивый, но уверенный просветительский тон, не давала углубиться мыслям, скомкаться в себе испуганной зверушкой, со своим маленьким страхом, оторванным отдействительного. Мимо прошла, пронзив проницательным взглядом, маленькая, с виду субтильная — в самом же деле уверенная и волевая заведующая отделением, взращенная как личность еще в то суровое, требовательное предвоенное время. Кивнув ей в ответ, собеседник Сереньки задумался, хотел дать какой-то комментарий, но смолчал. С паузой умудренного казуиста заглянул в лицо и, чем-то удовлетворившись, продолжил:

- Вам легче, вы, русские, покорный терпеливый народ, который все еще верит в доброго царя. Кто же я, не могу понять, чего во мне больше: вашей рабской терпеливости, или моей кавказской изворотливости. Года не прошло, как я вернулся на материк с поселения, весь посеченный шрапнелью болезней, с одним лишь здоровым желанием прожить то, что был обязан прожить. Догоняя своих сверстников, ушедших без меня далеко за эти десять лет безвременья, извернуться, а догнать хотя бы крайних из них. Жаловаться и стенать не в моем духе — это от русской матери. Марафонскую дистанцию захотел взять с лету, как стометровку. А вот сил не рассчитал — поэтому я здесь. Теперь-то мне понятно: не все и не одним махом, а лишь то, что по нынешним скромным возможностям, а, скорее всего, только то, что достаточно для неслышного мирного существования. С тихой радостью в душе, но уже от чужих достижений, с воззванием «мудреца» в голове: «каждому свое». От сильного порыва напряглось, задребезжало огромное стекло, как бы довершая кульминацию его экстаза, и в зловеще затихшем пространстве из-за спины раздался знакомый голос Светланы:

— Прошу зайти в палату, сейчас будет обход.

Глава 5

Как ни оттягивало сознание наступление вечера, он неизбежно наступал. Дневной персонал, перевоплощаясь из значительных и неприступных, в обычные простые и трудноузнаваемые фигуры, тихохонько, словно стесняясь своего положения, выскальзывал на лестничный пролет. И уже внизу совсем растворялся с многочисленными посетителями. Тоска одиночества, какое-то слезливое ощущение безысходности, подзуживало под сердцем, отдаваясь щемящей тревогой где-то под солнечным сплетением, сковывалось дыхание, множились тревожные мысли. Обострение возникало чаще тогда, когда в ночь выходила Светлана. Сознание выцарапывало из глубинных недр незнакомые состояния, и это увеличивало страх пережить еще раз состояние конца. Если бы Серенька знал тогда о начале своей новой эпохи! Ведь эпоха — это масштаб, десятилетие жизни. Стал бы он со скрупулезностью часового мастера копаться в неизвестном механизме ощущений? Познания истины, через размышления, действительно рождают философский образ жизни, но коварная грань совсем уж недалеко от безрассудства предохраняющего биологический порог. По длинному затемненному коридору наматывали усталость двое престарелых завсегдатаев вечерних прогулок. А у одинокого освещенного столика застыла фигурка Светланы, с близкими, но пугающими контурами в вытянутой на стене тенью. Саркисов ложился рано. Он устраивался высоко на подушках, складывал на животе руки и лежал так до самого утра тихо и безмятежно. По его неслышному дыханию нельзя было понять: спит он или выстраивает сври новые аксиомы. стоило к нему в это время приблизиться на расстояние одного шага, он неизменно открывал глаза. Зная эту его особенность, желая подпитки от его оптимизма и жизнелюбия, Серенька иногда злоупотреблял. Сегодня букету Саркисова прибавился еще «цветочек» — сахарный диабет, Сереньке было стыдно отягощать его еще и своими надуманными «страстями». До отбоя можно побродить, а дальше? На очередном витке, без слов, опустился на стул рядом со Светланой, с сумятицей в голове, совершенно не готовый к разговору. Она подняла глаза и тут же опустила их, задумавшись. Замерев на мгновение, опять посмотрела, но уже спокойнее, изучающе:

— Скучаете?

Не отвечая на вопрос, Серенька попросил посидеть тихо рядом. Она молчаливо согласилась. Близко, в другом состоянии, он ненавязчиво рассматривал ее. Тревожные мысли на время отвлеклись, а бумага, шуршащая под ее пальцами, успокоила.

—Я не отвлекаю вас? — сколько можно просительно произнес, почти прошептал Серенька. Так же шепотом, в тон ему, она ответила:

— Ничего, сидите...

Она хотела еще что-то сказать, но оборвала себя на полувздохе. По-видимому, возобладавшее мгновенно, ее повышенное чувство ответственности, остановило от желания продолжать тему. Серенька оставался безмолвно сидеть, слушал ее дыхание и все больше понимал: рядом такой же слабый человек, только облеченный служебными обязанностями, которому доверена в предстоящую ночь судьба нескольких десятков болящих с самым разнообразным психологическим критерием. Почувствовав взгляд, она привстала и одернула, скорее для формы, чем это было возможно, вздернутый много выше колен крахмальный халатик. Облегающие формы его рубцами обозначили границы белья. За возбуждающими мужскими наблюдениями у Сереньки отвлекались тревожные мысли, но теперь до судорожного желания захотелось вернуть рукам знакомое ощущение ее возбужденного теплого живота. Возможно, он слишком пристально остановил на ней свой взгляд — она завозилась и подняла глаза. «Что-то испуганное, затаенное в ее лице. Какого цвета у нее глаза? Не жгут — значит, светлые. Зачем ему это?»

Глава 6.

Саркисов — в тюремном обиходе «Пастор». От отца ему передались смуглость кожи и черные вьющиеся волосы, живость и нестандартность мышления. «Вов- чик» — как это было давно! От мамы он унаследовал светлые глаза и особое обаяние, и еще терпеливую рассудительность, они-то и приклеили к нему этот ярлык. На уральский механическом заводе начиналась много лет назад его трудовая карьера в качестве инженера-технолога, она осталась для него первой и последней отметкой в трудовой книжке. Уже через пять лет его заметили - он возглавил крупный ремонтно-строительный участок того же завода, а по истечении десяти — стал заместителем директора по производству. Увлекся рационализаторской работой. Увлечение и сыграло с ним коварную шутку. Используя свое служебное положение, без всякого согласования внедрил разработанный им же специфический моющий раствор и новую технологию очистки водогрейных труб пароводяных котлов, с сокращенным сроком вывода из эксплуатации. Механическая очистка по старинке отнимала уйму времени. Экономия трудозатрат сулила немалые дивиденды. Более того, на малых вспомогательных котлах обкатка прошла успешно. Мысленно он уже несся в отпуск на своей роскошной черной «Волжанке». Инертность высоких инстанций бесила. Элемент авантюризма в данной затее, конечно, был. И только по чистой случайности — отказе автоматики на соседнем котле — произошел взрыв. .. .Три жертвы, и десять лет лишения свободы. Вина его была очевидна — он отвлек персонал от выполнения основных обязанностей. Чаще, лежа на спине с закрытыми глазами, Саркисов не спал. Фрагменты лагерного быта он пытался загасить в сознании силой воли. Жизнь разделилась на «до» и «после». Прошлое, до лагерное, стерлось почти начисто, будто было невнятно рассказано ему кем-то посторонним. Как невзначай подслушанный сюжет, как утренний скоротечный сон, оно оставило лишь отрывочные воспоминания.

- Тюрьма отлила из него, как из затаившегося под пластом сопутствующей породы минерала, драгоценный слиток — симбиоз природной мудрости. Только зачем она ему теперь? – переключал он голову на новую задачу. Жалко парня-соседа: не понимает, что легкая зуботычинка - не преграда в жизни, а подспорье к ней. Научиться оценить ее по достоинству сможет лишь тот, у кого случилось их достаточное количество, как, например, у него. И чем раньше придет понимание, тем осмысленнее и целеустремленнее дальнейшее твое существование. Где-то бродит — ищет толк в ногах, а истина не в них — она в понимании известных базовых понятий.

Глава 7

— А глаза-то у вас серо-зеленые! — прошептал Серенька без вступления и подготовки. Оказывается, вот что вернуло меня из темного в голубой простор! В Светлане проснулось женское начало. Даже под бликом светильника лицо ее заметно зарделось, мимика превратилась из значительно-сосредоточенной в беспутно-победоносную. Она игриво повела плечами: сейчас случится чудо... И, по-видимому, только усилием обитающей в ней большой воли, она смогла повернуть тон общения в больничное русло. Опустив глаза в свои бумаги, она казенным голосом выдохнула:

— Организм пошел на поправку, хочется разнообразия,— продолжая, при этом подчеркнуто внимательно, всматриваться в лежащие перед ней записи.