Homo Urbanicus. Во что город превращает человека

Логика бихевиоризма того времени предсказывала очевидное: детёныш привяжется к источнику пищи. Эмоциональная связь - это просто условный рефлекс на кормление, она экономически оптимизируется в сторону того, кто кормит.

Харлоу увидел другое. Детёныши проводили с проволочной матерью двадцать минут в день, пока ели. Остальные двадцать три часа сорок минут они висели на тряпичной - обнимая её, прижимаясь, пряча в неё лицо, особенно когда чего-то пугались. Им не нужно было от неё молока. Им нужно было прикосновение. Тактильная мягкость, тепло, объятие - оказались более фундаментальной потребностью, чем еда.

Дальше Харлоу делал страшные вещи. Он отнимал у детёнышей и тряпичную мать. Те выживали биологически - они были сыты, в тепле, в чистоте. Но вырастали, как Харлоу описывал в своих отчётах, «социально мёртвыми»: не могли играть, не могли спариваться, не могли заботиться о собственном потомстве, проявляли странные стереотипные движения и аутоагрессию. Дефицит прикосновения в первые шесть месяцев жизни оказывался необратимым.

Эта работа изменила психологию двадцатого века. Из неё выросла теория привязанности Боулби. Из неё выросло понимание того, как психически инвалидизирует ребёнка детский дом, в котором есть еда и постель, но нет рук.

И вот теперь интересное. Тиффани Филд, психолог из Майами, в 1990-х основала Touch Research Institute, первую и до сих пор главную лабораторию мира, изучающую тактильный контакт у людей. Она провела серию исследований на тему культурная сенсорная депривация. Самое известное - старое наблюдение, сделанное в 1966 году американским психологом Сидни Журардом, и с тех пор многократно подтверждённое. Журард сидел в кафе в разных городах мира и просто считал, сколько раз за час друзья за соседним столиком касались друг друга. В Сан-Хуане (Пуэрто-Рико) - 180 раз. В Париже - 110. В Гейнсвилле (Флорида) - 2. В Лондоне - 0. Не оттого что англичане друг друга не любят. Оттого что культура высоко-плотных, анонимных, городских пространств выработала жёсткий запрет на прикосновение к другим телам.

Тиффани Филд позже расширила эту работу на детей. Сравнили детские площадки во Франции и в США. Французские дети в среднем за час находились в физическом контакте со своими родителями втрое дольше, чем американские. Сами дети тоже трогали друг друга чаще. Уровень агрессии в группах французских детей был заметно ниже.

И, что важнее всего, изучили взрослых одиночек, живущих в больших городах. У них Филд нашла феномен, для которого ввела термин touch hunger - голод по прикосновению. Это состояние, в котором человек месяцами не получает физического контакта ни от кого: ни от партнёра (его нет), ни от семьи (она в другом городе), ни от друзей (правило no touch). Мозг и тело реагируют на это так же, как на любой другой дефицит: повышенный кортизол, сниженный окситоцин, депрессия, обострение тревожных расстройств.

Совмести: 30% городских домохозяйств - одиночные. Запрет на прикосновение в общественных пространствах. Социальные сети, заменяющие ужин с друзьями. Получаешь огромный, тихий, не диагностируемый дефицит у людей, которые в любой момент могут заказать пиццу с экрана, но не помнят, когда последний раз кого-то обнимали.

Кожа - это огромный орган площадью около двух квадратных метров, на который приходится 15% массы тела. Она пронизана миллионами нервных окончаний. В ходе эволюции они развивались ради социального груминга - у приматов на взаимные поглаживания и объятия уходит по 5–6 часов в день. Сегодня у жителей мегаполисов этот мощнейший сенсорный орган фактически простаивает без дела. Все наши тактильные ощущения свелись к трению одежды, прикосновениям к экрану смартфона и рулю автомобиля. Кожа другого человека может не касаться нашей неделями, лишая мозг базовых эволюционных стимулов.

Вид, ослеплённый собственным успехом

В 1990-х годах канадский философ науки Эван Томпсон выдвинул революционный тезис: наше восприятие - это не пассивный приемник информации, а активный диалог между телом и средой. Зрение, слух, обоняние и осязание работают не как объективные камеры или микрофоны. Это процессы, в которых мозг и окружающий мир непрерывно настраиваются друг на друга. Если изменить среду, сама способность воспринимать начнет необратимо меняться. Именно это и произошло с человеком в мегаполисе. Формулировка «мы стали хуже видеть или слышать» слишком плоская и неверная. Правда глубже: пять наших сенсорных систем, миллионы лет эволюционировавших в дикой природе, оказались в искусственной городской среде. И каждая из них тихо под нее подстроилась, безвозвратно потеряв огромную часть своей прежней эволюционной функциональности.

Глаз больше не нужен для горизонта; он научился книжной дистанции. Ухо больше не различает шорох в траве; оно научилось фильтровать гул как фон. Нос перестал чувствовать запах партнёра; он научился терпеть выхлоп. Кожа разучилась социальному сигналу; теперь её основное чувство - текстура клавиатуры. Каждое из этих сужений по отдельности - не катастрофа. В сумме - это другой способ присутствия в мире.

Чувства - это не просто способ узнавать, что снаружи. Это способ проверять, что снаружи вообще что-то есть. Когда сенсорный поток богат, разнообразен, согласован - мир ощущается реальным, плотным, населённым. Когда он беден и однообразен - мир ощущается тонким, плоским, отчуждённым.

Психиатры давно замечают, что у пациентов с длительной сенсорной депривацией - у заключённых в одиночке, у людей в коме, у тех, кто долго лежит в больничной палате с белым потолком - развивается специфический симптом, который сложно описать одним словом. Что-то вроде экзистенциальной плоскости. Мир продолжает существовать, но он перестаёт чувствоваться. Возникает ощущение, что находишься внутри декорации, а не внутри мира.

Это, вероятно, базовое фоновое состояние очень многих людей в больших городах, проживающих свои дни между квартирой, метро и офисом. Не клиническая диссоциация. Просто среда не даёт сенсорной системе того, чем её можно прокормить. И тогда мир тонко, понемногу, теряет вкус.

Глава 4. Анатомия Homo urbanicus

Скелет, который рассказывает историю

Если положить рядом два скелета - один из неолитического захоронения возрастом восемь тысяч лет, другой из современного судебно-медицинского архива, - даже не специалисту будет видно, как за это время кости подвергаются изменениям.

Череп одинаковой формы. Зубы - другие: у древнего намного меньше кариеса, зубы мудрости стоят ровно, прикус правильный. Челюсть на четверть массивнее, лицо шире, носовые ходы - крупнее. Ключицы у древнего длиннее, плечи развёрнуты сильнее. Грудная клетка - глубже, более бочкообразная. Позвоночник в шейном отделе имеет правильный лордоз - лёгкий изгиб вперёд; у современного скелета этот изгиб часто сглажен или инвертирован. Таз у древнего шире и стоит более вертикально; у современного - наклонён вперёд и часто несёт следы сидячей жизни. Кости рук и ног у древнего толще, плотнее, с выраженными местами прикрепления мышц. У современного - заметно тоньше, легче.

Среди палеопатологов - людей, которые читают по костям, как по книгам, - есть осторожная фраза: скелет неолитического человека выглядит как скелет атлета по сравнению со скелетом современного офисного работника того же возраста и пола.

И что стоить отметить, большая часть этих изменений возникла не за тысячелетия, а за несколько поколений. Это и есть тема короткой, но важной главы. Что произошло с самой материей нашего тела, когда оно переместилось в среду, для которой не было сделано. Не с биохимией, как в прошлой главе. Не с чувствами. С геометрией скелета, прикреплением мышц, плотностью костей, с тем, как иммунная система реагирует на чистоту, и с тем, как наследственность передаёт всё это нашим детям.

Шея которая держит 27 килограммов

В 2014 году нью-йоркский ортопед Кеннет Хансрадж опубликовал короткую расчётную работу в журнале Surgical Technology International, которая на пару месяцев стала вирусной, потом её осторожно раскритиковали, и она устаканилась как примерно верная.

Хансрадж считал нагрузку на шейный отдел позвоночника при разных углах наклона головы. Голова взрослого человека весит 4-5 килограммов (примерно как дыня). Когда позвоночник прямой, эту дыню несут прямые шейные позвонки, и нагрузка на них равна весу головы. Стоит наклонить голову на 15 градусов, из-за рычага нагрузка возрастает до 12 кг. На 30 градусов - до 18. На 45 - до 22. На 60 градусов - нагрузка достигает 27 кг. Двадцать семь килограммов на конструкцию, рассчитанную на пять.

60 градусов - это типичный угол наклона головы у человека, читающего сообщение в телефоне.

Подросток сейчас проводит в этой позе, по разным оценкам, от двух до пяти часов в день. Прибавь работу за компьютером, чтение учебников, сон на неудобной подушке. Шейный отдел, эволюционно рассчитанный на горизонтальный взгляд охотника-собирателя, теперь 8-10 часов в сутки несёт нагрузку, в пять раз превышающую его проектную.

Результаты - массовые. На рентгенах шеи у двадцатилетних, всё чаще видят то, что раньше ассоциировалось с пятидесятилетним возрастом: сглаженный лордоз, протрузии межпозвонковых дисков, остеофиты, артроз фасеточных суставов. Появилось рабочее название: text neck syndrome. У молодых пациентов с хроническими головными болями и онемением рук теперь ищут не опухоль и не невралгию первым делом, а просто привычку держать голову над экраном. Это видимая, измеряемая часть. Есть невидимая.

Грудная клетка эволюционно работала в режиме расправленной - плечи развёрнуты, лопатки сведены, рёбра свободно расходятся при вдохе. У горожанина, работающего за столом, плечи постоянно сведены вперёд, грудная клетка скомпрессирована, диафрагма опущена и не имеет полной амплитуды. Дыхание становится поверхностным, верхнегрудным; в лёгкие на каждый вдох попадает на 20–30% меньше воздуха, чем заложено анатомически. Это, среди прочего, подкручивает фоновый стресс. Поверхностное дыхание само по себе сигнализирует нервной системе о тревоге, замыкая цикл с кортизолом, о котором шла речь два главы назад.

Шея и грудь не косметика. Это рамка, в которой висят сердце, лёгкие и блуждающий нерв. Если рамку перекосить, изменится всё, что в ней висит.

Таз, который перестал ходить

Если шея - то, что искажено сверху, то таз - то, что искажено снизу. И если про шею пишут популярные статьи и снимают видео, то про таз - почти ничего.

Человеческий таз самый перестроенный участок нашего скелета по сравнению с предками. Когда около двух миллионов лет назад наш род встал на две ноги, таз пришлось перевернуть, расширить и наклонить так, чтобы он мог одновременно держать вес туловища, поддерживать внутренние органы и пропускать через родовой канал ребёнка с большой головой. Это компромисс, известный любому акушеру: человеческие роды - самые сложные среди приматов именно из-за этого.

Вся эта сложная конструкция настроена на одно простое действие: ходьбу.

В среднем охотник-собиратель проходил в день 12-18 километров. Во время этой ходьбы ягодичные мышцы, gluteus maximus и gluteus medius - самые крупные мышцы человеческого тела - работали постоянно. Они стабилизировали таз, разгибали бедро, контролировали движение колена. Современный городской человек сидит, по разным оценкам, от 9 до 13 часов в сутки. Когда ты сидишь, ягодицы выключены полностью. Они не несут вес. Они не работают. Они получают сигнал от мозга «не активна» и отвечают тем, чем отвечает любая мышца на этот сигнал - атрофией.

Спортивные физиотерапевты называют это «синдром выключенной ягодицы». Это клиническое состояние, при котором gluteus medius теряет тонус настолько, что не может нормально стабилизировать таз при ходьбе. Тело начинает компенсировать - нагрузка перекидывается на поясницу, на колени, на стопы. Отсюда массовая эпидемия болей в пояснице у людей до тридцати, которые в принципе ничем не болеют.

Дальше каскад. Если ягодицы не держат таз, таз наклоняется вперёд. Это, опять же, видно на рентгене. Поясничный лордоз углубляется компенсаторно. Живот выпячивается вперёд не потому что много жира, а потому что таз больше не стоит вертикально. Подвздошно-поясничная мышца укорачивается от постоянного сидения и тянет поясницу. Колени становятся X-образными у женщин, варусными у мужчин. Стопы теряют свод - отсюда плоскостопие.

У женщин есть отдельное измерение этой проблемы. Тазовое дно - мышцы, которые держат внутренние органы и участвуют в родах - у сидячего человека ослаблено. Кесарево сечение в развитых странах теперь делают каждой третьей или четвёртой роженице. Это, конечно, не только из-за тазового дна, но малоподвижный таз один из факторов. Эпидемия пролапсов и недержания у женщин после сорока пяти, которая в деревне середины прошлого века была редкостью, продолжение того же сюжета.

Иммунитет в зеркальном лабиринте

В 1989 году британский эпидемиолог Дэвид Стрэчан опубликовал в British Medical Journal короткую заметку с парадоксальным наблюдением. Он смотрел на распространённость аллергий у британских детей и обнаружил: в больших семьях, где много старших братьев и сестёр, аллергий меньше. Чем больше детей в семье, тем чище иммунитет младшего.

Стрэчан выдвинул предположение, которое сейчас известно как гипотеза гигиены: ранний контакт с инфекциями, переносимыми старшими детьми, обучает иммунную систему отличать настоящую угрозу от безобидного антигена. Когда такого контакта нет - система начинает атаковать что попало. Цветочную пыльцу. Молочный белок. Кожу собственного предплечья.

Гипотеза получилась удобной и быстро ушла в популярные книги в упрощённой форме: «дети должны больше пачкаться». Это, как часто бывает, не совсем правда. Современный взгляд, развиваемый прежде всего нью-йоркским микробиологом Мартином Блэзером (Missing Microbes, 2014), глубже.

Дело не в том, что городской ребёнок мало пачкается. Дело в том, что у него другой микробиом. Кишечник современного горожанина населён в среднем на 30–40% меньшим числом видов бактерий, чем кишечник его прабабушки из деревни и в десятки раз меньшим, чем у племени хадза в Танзании, чей микробиом сейчас изучают как контрольную группу для эволюционной нормы. Этот сдвиг - результат нескольких слоёв вмешательства: антибиотики (средний западный ребёнок к десяти годам получает 10–20 курсов), кесарево сечение (ребёнок, родившийся через разрез, не получает родовую микрофлору матери и стартует с другого микробного состава), кормление смесью вместо груди, ультра-обработанная еда без клетчатки, дезинфицирующая бытовая химия, кондиционированный воздух без почвенных микроорганизмов.

Иммунная система (особенно её ранняя «настройка» в первые три года жизни) обучается на микробах. Если их недостаточно или они однообразны, система выходит из-под надзора. Возникает то, что иммунологи называют атопическим маршем: у ребёнка сначала экзема, потом пищевая аллергия, потом астма, потом аллергический ринит. К подростковому возрасту целый букет, который тридцать лет назад был экзотикой.

Цифры неутешительные. Астма у западных городских детей встречается в 3-5 раз чаще, чем в 1960-х. Пищевая аллергия - у каждого десятого. Целиакия и непереносимость глютена выросли в 3-4 раза за 20 лет.

И, наконец, аутоиммунные заболевания, в которых иммунитет атакует собственные ткани: рассеянный склероз, диабет первого типа, ревматоидный артрит, болезнь Крона, системная красная волчанка. Все они растут на 3–9% в год в развитых странах. Это очень быстрый рост для болезней такого типа.

Иммунитет, как и любая обучаемая система, требует разнообразного входа, чтобы выработать правильные различия. Город даёт ему слишком стерильный, слишком однообразный, слишком одомашненный мир. Иммунитет, не различив никого по-настоящему опасного, начинает подозревать всех.

Эпигенетика: инструкции, которые меняются за поколение

Долгое время в генетике существовала строгая догма: гены меняются медленно, естественным отбором, через поколения и тысячелетия. Среда не может изменить геном за одну жизнь, и тем более не может передать своё влияние детям. Так считали до конца 20 века. Сейчас сложнее.

Генов в человеке примерно двадцать тысяч. Они не работают одинаково во всех клетках и не работают одинаково всё время. Каждый ген включается и выключается в зависимости от химических меток, которыми покрыт его регуляторный участок. Эти метки - метилирование ДНК, ацетилирование гистонов и десятки других модификаций - называют эпигенетическими. Они не меняют последовательность букв в ДНК. Они меняют то, какие из них прочитываются и насколько громко.

И вот ключевая часть. Эпигенетические метки могут изменяться под действием среды. Стресс, голод, диета, токсины, поведение матери в период беременности и после родов - всё это оставляет метки на регуляторных участках генов. Часть этих меток исчезает с поколениями. Часть передаётся.

Самое известное исследование - голландская «голодная зима» 1944–1945 годов. Когда нацисты в наказание за забастовку перекрыли поставки еды в оккупированные города Нидерландов, около четырёх с половиной миллионов человек жили несколько месяцев на 400–800 калорий в день. Среди них были беременные женщины. Их детей десятилетиями отслеживали в большом эпидемиологическом исследовании. Эти дети, выросшие в нормальных условиях после войны, имели повышенный риск ожирения, диабета второго типа, шизофрении, сердечно-сосудистых заболеваний. У них были изменены метилирование некоторых ключевых регуляторных генов - в частности, IGF2, отвечающего за рост и метаболизм. И что самое тревожное - их собственные дети, рождённые уже в 70-80х, тоже несли часть этих изменений.

Один сезон голода, прожитый бабушкой, - изменения, видимые во внуках.

Параллельно - работы Майкла Мини в Канаде. На крысах он показал, что детёныши, которых матери активно вылизывают и причёсывают в первые дни жизни, во взрослом возрасте имеют другие эпигенетические метки на гене (NR3C1), через который организм слышит сигнал о кортизоле и заметно лучше переносят стресс. Дальше Мини нашёл тот же паттерн у людей: у самоубийц с историей раннего жестокого обращения NR3C1 в гиппокампе метилирован сильнее, чем у самоубийц без такой истории и у контрольной группы. Эпигенетическая подпись делает рецептор менее чувствительным; человек с таким эпигенотипом плохо отключает стресс-реакцию во взрослом возрасте, склонен к тревожности и депрессии, и, по нескольким работам, может передавать это состояние детям через сходные механизмы.

Авшалом Каспи, поведенческий генетик из Дюкского университета, сделал серию длительных исследований на новозеландской дунедин-когорте - людях, которых отслеживают с рождения до пятидесяти лет. Он показал, что ранний хронический стресс - социальная нестабильность, бедность, материальная небезопасность - оставляет в геноме измеримые следы, которые предсказывают здоровье и поведение через тридцать лет лучше, чем многие классические факторы риска.

Это означает пугающую вещь: городская среда с её вечным кортизолом, рваным сном, химикатами, шумом и психосоциальной плотностью не просто меняет лично вас. Она переписывает молекулярные инструкции, по которым будет считываться геном вашего ребенка еще до его рождения. И, с высокой долей вероятности, эти же искаженные инструкции унаследуют ваши внуки.

Эволюция, как мы привыкли о ней думать - медленная. Эпигенетика - быстрая. Она работает поколениями, а не тысячелетиями. И она объясняет, почему многие изменения, описанные в этих четырёх главах, накапливаются с такой неестественной скоростью: каждое поколение получает не только среду, но и настройки чтения генома, оставленные предыдущим поколением, прожившим в этой среде.

Бабушка, родившаяся в деревне, переехала в город в шестидесятых и впервые в роду прожила сорок лет в шуме, искусственном свете и при ультра-обработанной еде. Мать выросла в этой среде с детства; её организм с рождения настроен под неё. Внук - то есть ты - рождается уже с эпигенотипом, скомпонованным под среду, в которой человек, биологически, не должен жить долго.

И это не приговор. Эпигенетика обратима - частично. Но это означает, что счёт, который мы выписываем за городскую жизнь, теперь предъявляется не одному поколению, а трём.

Зеркало

Если коротко свести содержание этой главы и предыдущих трёх, получится примерно такое описание.

Существо, которое прямо сейчас читает эту книгу, биологически - Homo sapiens. Тот же геном, тот же мозг, та же эндокринная система, что у человека из неолитической стоянки в Малой Азии или Восточной Африке. Но тело этого существа, его биохимия, его сенсорная система и его анатомия - заметно отличаются от того, что было у предка. Не на уровне видовой принадлежности. На уровне того, как тело держится, какие сигналы оно получает, какие гормоны выделяет, какие метки лежат на его геноме, какие болезни оно носит и какие чувства оно может чувствовать.

Это существо - новое. Оно появилось за два-три поколения. Оно ещё не имеет отдельного латинского названия в антропологии, но все, кто работает с человеческим телом, - врачи, тренеры, физиотерапевты, акушеры, ортопеды, иммунологи, - узнают его сразу. Они называют его, без сговора и без особой иронии, своими словами. Современный пациент. Городской пациент. Сидячий пациент.

Это и есть Homo urbanicus в первом, самом простом смысле слова. Старый вид с новой геометрией скелета, новой химией крови, ослабленными сенсорными каналами и переписанной инструкцией к собственному геному.

Тело - самая медленная, самая инерционная часть нас. Оно меняется труднее всего. Если за два-три поколения оно изменилось настолько, что палеопатолог отличит твой скелет от скелета твоего прапрадеда без труда, - то всё, что быстрее тела, изменилось ещё сильнее.

И мы переходим к этому быстрому. К органу, который не виден на рентгене, но который менялся в городе быстрее всего. К мозгу.

РАЗДЕЛ II. КОГНИТИВНАЯ ЭРОЗИЯ

Человек отупленный и лишённый воли

Глава 5. Уменьшающийся мозг

В 2021 году группа антропологов под руководством Джеремайи Десильвы из Дартмутского колледжа опубликовала в Frontiers in Ecology and Evolution работу с обескураживающим выводом. За последние примерно три тысячи лет средний размер мозга Homo sapiens уменьшился. И не на пять процентов. По разным оценкам на 100–150 кубических сантиметров. Это около 10% от среднего объёма. Мозг наших прапрадедов - каменного, бронзового, начала железного века - был больше, чем наш. И уменьшение продолжается. Самая выраженная фаза, по Десильве, началась около трёх тысяч лет назад и до сих пор не закончилась.

Что-то такое антропологи замечали и раньше. Списывали на статистический шум, на изменение методики измерения черепов, на постепенное уменьшение тела (мозг немного коррелирует с телом). Десильва свёл данные по тысяче черепов из шести регионов мира, исключил эффект тела и получил тренд, который этими артефактами не объясняется.

Что произошло? У него с соавторами есть гипотеза. Она прямо относится к нашей теме. Около трёх тысяч лет назад человеческие общества прошли через переходный момент. Появились первые сложные государства. Иерархическая специализация. Разделение труда. И главное - внешние системы хранения информации. Сначала устные традиции, кодифицированные и передаваемые специально обученными хранителями. Потом письменность. Потом, через тысячелетия, книги, библиотеки, и наконец поисковая строка в кармане.

В сообществе, где знание нужно держать только в голове, большой мозг - преимущество. В сообществе, где знание распределено между многими людьми и записывается на внешние носители, тащить всё в голове - избыточно. А эволюция избыточности не любит. Ткань, требующая много энергии (мозг - самая дорогая ткань тела, потребляет 20% энергии при 2% массы), сокращается, как только нагрузка снижается.

Десильва осторожен в выводах: одной гипотезы мало, нужны проверки. Но направление, в которое он смотрит, понятно. Уменьшение мозга человека за последние три тысячи лет может быть прямым следствием того, что мы научились хранить память не в голове.

Письменность - это аутсорсинг памяти. Книги - аутсорсинг знаний. Календарь в телефоне - аутсорсинг расписания. Список контактов - аутсорсинг лиц и номеров. Google - аутсорсинг любых фактов. GPS - аутсорсинг карты. Алгоритм рекомендаций - аутсорсинг решения, что смотреть и слушать. Чат-бот - аутсорсинг формулирования мыслей и составления текстов.