Я, Сулла Счастливый

Почему я не стал судебным оратором? Многие начинали карьеру именно так — громкими процессами, разносами свидетелей, слезными обращениями к судьям. Цицерон, этот выскочка из Арпина, позже сделает себе имя именно языком. Но у меня был другой расчет.

Во-первых, мой голос. Он не был создан для крика. Невысокий, немного хрипловатый, он срывался на высоких нотах. Я не мог, как Гракхи, сотрясать Форум громовыми речами. Но я мог говорить тихо — и чтобы меня слушали, затаив дыхание.

Во-вторых, я ненавидел суды. Там было слишком много лжи, слишком много притворства, а я, хотя и умел притворяться лучше всех, не желал тратить маски на всяких тяжущихся торгашей. Мое притворство предназначалось для большего.

В-третьих — и это главное — я понял, что в Риме власть дают не речи, а армия. Толпа на Форуме может рукоплескать оратору сегодня, а завтра забыть его имя. Но солдаты, которые за тобой шли в огонь и делили с тобой добычу, помнят всю жизнь. Я хотел командовать. Я хотел меч, а не язык.

Поэтому я выбрал военную карьеру. Квестура была лишь ступенью, формальностью. Должность, которая открывала путь в сенат и давала право на военное командование. Мне нужен был квесторский значок.

Цезарь Страбон помог. Метеллы поддержали. Скавр-младший злобно шипел, но помешать не смог. В год, когда консулами были… да какая разница, кто там был консулами, их имена давно стерлись из памяти, — я был избран квестором.

Помню тот день. Я стоял на Марсовом поле, когда глашатай выкрикнул мое имя. Солнце пекло голову. Тога прилипла к спине. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за три ряда. И когда центурии проголосовали «за», я не закричал от радости. Я не заплакал. Я просто сжал кулаки и выдохнул.

Первый шаг был сделан. Я больше не был просто Луцием Суллой, сыном бездеятельного отца. Я был квестором Римской республики. Членом сената.

Мачеха, узнав новость, расплакалась. Я пришел к ней вечером, уже без пышной тоги, в простой тунике. Мы сидели в той же комнатушке, где прошло мое детство, пили дешевое вино. Она молча гладила меня по голове, как в детстве, и повторяла: «Ты Корнелий. Ты Корнелий». А я смотрел в темный угол и думал: «Что дальше?»

Дальше была Африка. Дальше была война. Дальше был человек, который изменит мою жизнь, и которого я буду ненавидеть до последнего вздоха.

Гай Марий.

Меня назначили квестором в его армию. Я отправлялся в Нумидию — край песков, змей и золота. Я ехал к человеку, который тогда был кумиром толпы, спасителем отечества. «Третий основатель Рима», — так его называли. Я ехал к нему с надеждой и любопытством.

Я не знал тогда, что через несколько лет этот человек станет моим смертельным врагом.

Я не знал, что именно в африканских песках я начну восхождение к вершине.

И я уж точно не знал, что перстень с печаткой, который я закажу в Утике после победы, будет раздражать Мария сильнее, чем целая вражеская армия.

Но это все впереди. А пока я просто собирал вещи. Мачеха суетилась, укладывая в мешок сушеные фиги. Метробий, пьяный, целовал меня на прощание и орал, что я стану «величайшим актером среди полководцев». Я оттолкнул его, но улыбнулся.

Квестор Луций Корнелий Сулла отправлялся на войну.

Глава 5. Гай Марий

Я прибыл в лагерь под Утикой в сезон, когда африканское солнце плавит мозги даже сквозь войлочный подшлемник. Пахло солью, верблюжьим навозом и потом тысяч легионеров, изнывающих от безделья. Мне было тридцать лет. Я был квестором — не юнцом, но и не тем, к кому прислушиваются консуляры.

Гая Мария я увидел на следующий день.

Он стоял перед преторием — грузный, коренастый, с бычьей шеей и лицом, изборожденным морщинами, как старая пашня. Никакого изящества. Никакой патрицианской бледности. Кожа — дубленая, красная от ветра и вина. Глаза — маленькие, глубоко посаженные, смотрели исподлобья с тем особым недоверием, которое присуще людям, привыкшим к ударам судьбы. Он не носил греческих сандалий, как модники в сенате. Его калиги были грубы, а тога, наброшенная поверх панциря, сидела мешковато, словно он стеснялся этой гражданской одежды.

Таким был человек, которого называли третьим основателем Рима. Спаситель от кимвров. Победитель Югурты — ну, пока еще не победитель, но уже командующий.

Я представился по форме. Назвал свое имя. Марий скользнул по мне взглядом, каким оценивают новую лошадь в обозе, и хмыкнул.

«Корнелий? — переспросил он, и в голосе его прозвучала та особая смесь презрения и зависти, которую „новые люди“ всегда испытывают к старым именам. — Еще один аристократик, которого прислали учиться воевать?»

Я сдержался. Маска скромного служаки приросла к лицу мгновенно. Я ответил что-то уставное, про долг перед Республикой и желание послужить под началом великого полководца. Марий слушал вполуха, ковыряя в зубах щепкой. Его внимание рассеялось через минуту.

«Занимайся снабжением, квестор, — бросил он через плечо, уходя. — Мне нужны зерно и кожа для палаток. А не речи».

Я остался стоять. Мои ноздри, наверное, раздувались, но лицо было спокойно. В тот момент я понял: этот человек не оценит ни моего ума, ни моей породы. Он будет ценить только полезность. Как мул ценит поклажу.

Кто такой Гай Марий? Чтобы понять нашу будущую вражду, нужно понять его природу.

Он был родом из Арпина, из муниципальной знати, из тех, кого в Риме называли «новыми людьми» — homines novi. У него не было предков с масками в атриуме. Его отец, говорят, был простым землепашцем. Сам Марий начинал солдатом — с самой низкой ступени. Он пробился не красноречием, не деньгами, а исключительно талантом убивать и выживать. Он знал легион изнутри. Знал, как воняет солдатский пот, как трескаются губы в пустыне, какую ругань орет центурион, когда ломается ось повозки. И солдаты его обожали. Он был им свой.

Но в душе этого человека жил червь. Червь неуверенности. Как бы высоко он ни поднялся, он оставался выскочкой. Он мог разбить кимвров, мог стать консулом семь раз (неслыханно!), но сенатские старцы все равно смотрели на него как на чужака. И он это чувствовал. И ненавидел нас — патрициев, носителей громких имен, даже таких обедневших, как я.

Я, в свою очередь, видел его насквозь. Видел его талант — не мог не признавать. Он умел командовать. Он умел воодушевлять. Но еще он умел завидовать, пить по-черному и подозревать всех вокруг в заговорах. У него был ум крестьянина — хитрый, но недалекий. Он мыслил тактикой, но не стратегией. Он брал города, но не понимал, что делать с ними потом.

Помню один случай, который стал для меня ключом к его натуре. Как-то вечером, после скудного ужина в палатке командующего, где собрались легаты, Марий, уже пьяный, начал хвастаться. Не победами — нет. Он начал перечислять, сколько раз его не избирали, сколько раз optimales ставили ему палки в колеса, как над ним смеялись в сенате, когда он впервые надел тогу с пурпурной каймой.

«Они думали, Марий — грязь под ногтями, — рычал он, стуча кулаком по столу. — А я показал им! Я! Консул! Дважды! И буду трижды! А их сынки пусть подают мне вино!»

Он смотрел при этом на меня. Я сидел молча, потягивая разбавленный уксус, который здесь называли вином. Я не был «сынком». Я был беднее любого из его центурионов. Но мое имя Корнелия стояло у него поперек горла.

Я понял тогда: он не остановится. Его жажда признания ненасытна. Ему мало быть спасителем — ему нужно, чтобы аристократы признали его равным. Или склонили головы. А поскольку склонить головы мы не могли, он будет нас ломать. Всех.

Через несколько недель после моего прибытия Марий вызвал меня к себе. Я ожидал очередного поручения по фуражу. Но он заговорил о другом.

«Ты, говорят, греческий знаешь? — буркнул он, перебирая свитки. — И дипломатию эту… как ее… изучал?»

Я кивнул. Никопола и здесь сослужила мне службу. Марий поморщился, словно от зубной боли. Ему претило, что он, победитель кимвров, вынужден просить аристократишку о помощи. Но нужда была сильнее гордости.

«Мне нужно отправить человека к Бокху, — сказал он. — Это мавретанский царь, союзник Югурты. Если мы перетянем его на нашу сторону, война закончена. Мой пропретор… не справился. Мне нужен тот, кто умеет говорить. И, — он запнулся, — у кого хватит духу на… переговоры в логове зверя».

Бокх. Само это имя звучало как удар меча о щит. Дикий царь диких земель, где песок перемешан со скорпионами, а люди носят на поясах скальпы врагов. Его шатры стояли где-то за горами, в таких глубинах Нумидии, куда не ступала нога римского солдата. Отправиться к нему означало либо вернуться с победой, либо не вернуться вовсе.

Марий смотрел на меня тяжело. Он ждал, что я испугаюсь. Что я попрошу отсрочки. Что я поведу себя как изнеженный аристократ.

Я выдержал паузу. Ровно настолько, чтобы он начал злиться. Потом спокойно ответил:

«Я готов выступить немедленно. Дайте мне турму конницы и переводчика».

Марий опешил. Он ожидал чего угодно, только не мгновенного согласия. Он подозревал подвох. Крестьянский ум всегда ищет подвох в смелости.

«Иди, — выдавил он наконец. — Но знай: провалишься — я от тебя отрекусь. Успех — твой. Провал — твой».

Я вышел из палатки с легким сердцем. Вот он, мой шанс. Не в тылу, не в обозе, не в счетных книгах. Впереди, на острие. Бокх. Югурта. Я еще не знал, как именно это сделаю, но твердо знал одно: в Рим я вернусь победителем или не вернусь вообще.

Марий дал мне задание, но он же дал мне и возможность. Возможность выйти из его тени. И он будет жалеть об этом до конца своих дней.

Глава 6. Квестор, царь и пленник

Мы выступили затемно. Тридцать всадников, переводчик-грек, знавший местные наречия как родной, и центурион Луций Беллиен — ветеран с лицом, исполосованным шрамами, молчаливый, как хорошо смазанный меч. Девять дней пути через выжженные холмы, где колючий кустарник рвал плащи, а по ночам выли шакалы. Дважды нас едва не заметили разъезды Югурты — один раз пришлось зарезать нумидийского пастуха, который слишком пристально на нас посмотрел. Беллиен сделал это без приказа, одним движением кинжала. Я кивнул. Война.

На десятый день добрались до ставки Бокха — огромного лагеря из кожаных шатров в долине, защищенной скалами. Пахло бараньим жиром, пряностями и опиумом. Нас обыскали, но оружие оставили. Добрый знак.

Царь Бокх Мавретанский ждал в главном шатре, восседая на груде расшитых золотом подушек. Грузный, немолодой, с крашеной хной бородой и умными, усталыми глазами человека, привыкшего лавировать между хищниками. Я поклонился ровно настолько, насколько римский магистрат должен кланяться союзному царю. Бокх заметил это. Усмехнулся.

«Римлянин, — сказал он через переводчика, — ты пришел просить или угрожать?»

«Предложить дружбу Рима. И предупредить».

«О чем же?»

«Югурта проиграет. Не сегодня, так завтра. Когда он падет, те, кто стоял рядом, падут вместе с ним. Те, кто вовремя отойдет в сторону, сохранят свои царства».

Он отпустил советников. Мы остались вдвоем. Началась игра.

Три дня в душном шатре, пропитанном благовониями и страхом. Бокх торговался, как базарный купец. Хотел западную Нумидию. Я не имел полномочий обещать земли, но и не отказывал прямо — лил елей о «щедрости сената» и «благодарности римского народа». Ни одного твердого слова, ни одной зацепки. Никопола гордилась бы мной.

Каждую ночь я ложился, не зная, проснусь ли свободным. Югурта тоже слал послов, предлагал золото, напоминал о родстве. Беллиен советовал бежать. Я отказался. Бежать значило проиграть.

На четвертую ночь Бокх сдался. Мы встретились тайно. Он был бледен — видимо, получил дурные вести с фронта.

«Я выдам вам Югурту. Поклянись своими богами, что Рим сдержит слово».

Я поклялся. Юпитером Капитолийским, Марсом-Мстителем, гением римского народа. Вложил в клятву весь пафос, хотя внутри оставался холоден. Рим будет соблюдать договор ровно до тех пор, пока это выгодно. Но Бокху знать не обязательно.

План был прост. Бокх пригласит Югурту на переговоры о совместных действиях — якобы против римлян. Тот придет с небольшим отрядом. А в ущелье его буду ждать я.

Место называлось Тугга. Узкая расщелина между двумя скалами, поросшими колючим кустарником. Мои всадники залегли за гребнем. Люди Бокха — около двухсот копий — выстроились у входа, изображая почетный эскорт. Сам Бокх нервничал, кусал губы. Боялся, что Югурта заподозрит неладное. Боялся, что я его предам.

«Если ты обманешь меня, римлянин…» — начал он.

«Я уже поклялся», — оборвал я. Голос звучал тверже, чем я себя чувствовал. Ладони вспотели. Маска. Всегда маска.

Вдали показалось облако пыли. Оно росло, приближалось. Вот уже можно различить всадников — около полусотни. Впереди, на вороном коне, в развевающемся алом плаще, скакал Югурта.