Тектоника чувств: ледяной танец заполярных широт. Записки геофизика. Часть вторая

СЭП это способ «прозванивать» землю на фиксированную глубину, перемещая установку вдоль профиля, чтобы найти вертикальные или крутопадающие объекты.

1981 год. Воргашорская площадь. Если смотреть на карту – белое пятно, расчерченное по линейке. Если смотреть под ноги – кочкарник, карликовая березка и бесконечная, выматывающая тундра. Июль в Воркуте выдался таким, что хотелось продать душу не за научное открытие, а за лишний флакон «Деты». На Воргашорском участке базировались в походном стиле: жили рабочие по началу в палатках, которые хлопали на ветру, как паруса, а «кают-компанией» ИТР служил старый балок на колесах. В центре балка гудела буржуйка – единственное спасение от сырости и вездесущего гнуса.

Внутри пахло, мокрым брезентом и табаком.

– Если я еще раз услышу слово «бесконечность», я кого-нибудь ударю рейкой, – буркнул Володя Рычков, стряхивая с куртки морось и пару десятков комаров, успевших залететь следом за ним.

Геодезист Рычков был человеком земли. Пока геофизики витали в облаках своих электрических полей, Володе приходилось топтать реальную тундру, разбивая профили и выставляя колышки для измерения.

Колмогорцев, оторвавшись от полевого журнала:

– Володя, не кипятись. Тебе всего лишь нужно дать нам точки. А вот нам с Анатолием тащить эти чертовы провода.

– Два километра! – это наше все. – Два километра туда, два обратно. Мы не геофизики, мы вьючные мулы с высшим образованием.

Задача перед ними стояла, без преувеличения, стратегическая. Шахта «Воргашорская» боялась воды. Где-то там, под слоем вечной мерзлоты, прятались талики – незамерзшие участки, через которые грунтовые воды могли хлынуть в выработки. Найти эти дыры в ледяной броне земли нужно было с поверхности.

Метод выбрали надежный, но каторжный: ВЭЗ (вертикальное электрическое зондирование) и СЭП (электропрофилирование). Суть проста: втыкаешь электроды в землю, пускаешь ток, замеряешь сопротивление. Мерзлота ток не проводит, вода – проводит отлично.

В центре композиции, на раскладном стульчике (или ящике из-под тушенки), восседает Борис. Перед ним – алтарь науки, измеритель АЭ-72. Борис крутит ручки настройки с видом взломщика сейфов, пытаясь поймать «ноль» на гальванометре, стрелка которого пляшет от любых естественных токов – будь то гроза в соседнем районе или проползающий под кабелем крот.

Рядом, с монументальным спокойствием, сидит Галя Ключикова. В руках у неё священный полевой журнал. Она – совесть оператора Колмогорцева.

– Боря, – строго говорит Галя, не отрываясь от граф, – ты мне «на глаз» не диктуй. Стрелка дрожит, а ты усредняешь слишком смело. У нас потом кривая ВЭЗ на палетку не ляжет!

Кривая ВЭЗ

– Галя, это не я, это токи! – оправдывается Борис, пытаясь одной рукой делать замер, а другой отгонять слепня.

А где-то там, в бесконечности, существуют два рабочих. Их задача – быть «А» и «В». Это самые одинокие люди в мире. Они тащат тяжеленные катушки с проводом, удаляясь от центра на сотни метров, а то и на километры.

Связь? В лучшем случае – система «Ори, пока не услышат».

– ВАСЯ-Я-Я! – орет Борис, вскакивая со стульчика. – ЗАБИВА-А-АЙ!

В ответ из кустов, через полкилометра, доносится глухое эхо, которое можно интерпретировать как «Забил!» или как «Да пошел ты!».

Борис садится, нажимает кнопку «Ток». Стрелка АЭ-72 прыгает.

–Двести! – кричит Борис.

– Пишу двести, – флегматично фиксирует Галя.

– Пять и три… нет, пять и четыре… Галя, пиши пять и три с половиной!

И тут, когда разнос достигает максимума, и рабочие превращаются в точки на горизонте, выясняется страшное: у одного из них «утечка». Где-то перетерлась изоляция, и ток уходит не в землю через электрод, а в мокрую траву по пути.

Борис видит это по прибору. Он поднимает глаза к небу, вздыхает и понимает: сейчас ему придется объяснять уставшему человеку за километр отсюда, что ему нужно пройти по проводу обратно и найти перетертое место размером с иголку.

Галя в этот момент обычно достает бутерброд, потому что понимает: наука – наукой, а перерыв будет долгим.

Если с дальними рабочими на точках А и В связи голосом не было, то у Бориса была своя система «дистанционного управления», надежная, как кувалда. Рации – это роскошь, а провод – он всегда натянут.

Система работала по принципу рыболовной снасти.

Когда Борис заканчивал измерение, он просто со всей дури дергал кабель на себя. На том конце, за километр, рабочий, привязанный к проводу (иногда буквально, чтобы не потерять его), чувствовал рывок. Это был сигнал: «Вынимай и беги!».

– Работаем как кукловоды! – смеялся Борис, наматывая слабину на локоть. – Я дергаю, они пляшут. Главное, чтобы не дернули в ответ, а то я вместе с прибором в тундру улечу.

На «ближнем кордоне», у приемных электродов М и N, царила семейная идиллия. Здесь заземлением заведовал Виктор, муж Гали Ключиковой. Это был самый спокойный человек, потому что только такой мог работать под непосредственным руководством собственной жены.

– Витя, – командовала Галя, не отрываясь от журнала, – потенциал плывет! Перезабей N! Глубже!

И Виктор, молчаливый и исполнительный, брал кувалдочку и шел «углублять отношения» с мерзлотой.

– Вот это я понимаю, семейный подряд, – комментировал Володя Рычков. – У них даже ссоры, наверное, по графику идут: «Дорогая, у нас сопротивление растет, давай выяснять отношения!».

Пока Борис «дергал за ниточки» на ВЭЗах, Анатолий Матюшев со своей бригадой развлекался иначе. Им достался СЭП – симметричное электропрофилирование.

Если ВЭЗ – это «сидим и расширяемся», то СЭП – это «схватили и потащили». Вся установка – питающая линия, приемная линия, прибор, аккумуляторы – всё это двигалось вдоль профиля с фиксированным шагом.

Выглядело это как процессия странных паломников.

– Раз-два, взяли! – командовал Анатолий.

Вся бригада синхронно выдергивала электроды, делала двадцать шагов вперед, волоча за собой «змеи» проводов, и снова втыкала их в мох. И так – километр за километром.

– Знаешь, – пыхтел Анатолий, вытирая пот со лба, когда они остановились на перекур, – мне кажется, мы не талики ищем. Мы просто электропашем тундру. Скоро тут картошка расти начнет.

Самым сложным в СЭПе было сохранить ритм и геометрию. Если кто-то один спотыкался о кочку или запутывался в карликовой березке, вся «электрическая цепь» вставала.

– Стоп машина! – орал Анатолий, глядя, как задний рабочий пытается выпутать ногу из кабеля. – Серега, ты сейчас не электрод, ты – якорь прогресса!

– Да тут болото! – оправдывался Серега.

– Для тока нет болот, для тока есть проводник! – философски замечал Анатолий. – Вставай и иди, нам еще полкилометра до обеда «прозванивать».

К вечеру бойцы СЭПа приходили в лагерь с такими лицами, будто они лично крутили динамо-машину для освещения всей Воркуты. Но зато их метод позволял быстро «прочесать» территорию и нащупать те самые зоны, где мерзлота давала слабину.

Смерть отца

В середине июля, когда жара в тундре стояла невыносимая, а битва с «бичами» и планом была в самом разгаре, пришла телеграмма.

15 июля 1981 года. Умер отец.

Я вылетел на похороны, оставив отряд на Анатолия. В самолете, глядя в иллюминатор на бескрайнюю зеленую тайгу, я думал не о смерти. Я думал о наших спорах.

Отец был металлургом. Человеком огня и металла. У них, в металлургии, все жестко и честно: есть руда – будет металл. Нет руды – печь погаснет. Промежуточных вариантов нет.

А я геофизик. У нас – инструкции, стадийность, поиски, разведка, доразведка… Годы уходят на то, чтобы просто оконтурить пятно на карте.

– Вы слишком долго запрягаете, Боря, – часто говорил он, когда мы сидели на кухне. – Пока вы там свои стадии соблюдаете, страна без угля сидит. Результат нужен, понимаешь? Кратчайший путь к цели!

– Папа, ты не понимаешь, это наука, нельзя перепрыгнуть через этап… – кипятился я тогда.

И вот теперь его не стало. Мы так и не договорили.

Стоя у могилы, я вдруг отчетливо понял: его правда была весомее. Металлургическая хватка – это то, чего нам, геологам, часто не хватало. Мы слишком любили процесс и иногда забывали про цель.

Я вернулся на Воргашорскую площадь другим. Злее? Возможно. Собраннее? Точно.

Смерть отца провела черту. В июле 81-го я вернулся в тундру другим. Злее, собраннее. Именно тогда, в том балке, начала зреть мысль, к которой я приду только в конце восьмидесятых: геологоразведка – это не священная корова. Стадийность и инструкции хороши до тех пор, пока не мешают результату. Иногда, чтобы дать стране уголь, нужно рискнуть и перепрыгнуть через ступеньку геологоразведки, нарушать инструкции, перескакивать через ступеньки, чтобы быстрее дать результат.

Отец ушел, но наш спор продолжился. Только теперь я доказывал его правоту не словами, а метрами проходки и найденными таликами.

– Ты хотел результата, папа? – спрашивал я его мысленно, глядя на новые карты. – Будет тебе результат.

Вернувшись, работа, которая шла так: группа шла по профилю, разматывая бесконечные катушки. Максимальный разнос электродов – два километра. Это значило, что нужно пройти километр в одну сторону и километр в другую по кочкам, болотам и карликовой березке, отмахиваясь от туч насекомых, которые, казалось, мутировали и научились кусать даже через брезент.

– Гляди, – Борис ткнул пальцем в миллиметровку, разложенную на ящике из-под тушенки. – Вот он, талик. Четкая аномалия. Если проходчики сунутся сюда без гидроизоляции, их смоет.

К октябрю, когда комары наконец сдохли от холода, а палатки покрылись ледяной коркой, карта была готова. Они нашли эти невидимые подземные ручьи.

– Ну что, спасли шахту? – спросил Володя, когда они сворачивали лагерь под первым снегом.

– Спасли, – кивнул Борис, отогревая руки у печки. – Теперь бы самим не утонуть по дороге домой

Жизнь на Воргашорском участке в тот год крутилась вокруг старого балка на колесах. Это был и штаб, и кухня, и спальня, и клуб по интересам. Снаружи – бескрайняя тундра и ветер, внутри – раскаленная буржуйка и запах жареной тушенки с луком.

Спали, как шпроты в банке. Лучшие места – ближе к печке – распределялись по старшинству или по наглости, а остальные довольствовались прохладой у стен, которые к утру покрывались инеем. В палатках, стоявших рядом, жили самые закаленные рабочие – бичи.

– Знаешь, Толя, – философски заметил геодезист Володя Рычков, нарезая хлеб толстыми ломтями, – геодезия – наука точная. Я вам колышек вбил? Вбил. Координату дал? Дал. А вы со своей геофизикой – шаманы. «Кажущееся сопротивление»… Вам самим-то не кажется, что мы тут просто так грязь месим?

Анатолий Матюшев, стягивая мокрые сапоги, только фыркнул:

– Володя, если мы не найдем эти талики, шахту зальет. И тогда твои точные колышки станут подводными ориентирами для рыб.

– А пока мы ищем воду, я сам уже на 90% состою из воды и комариного яда, – вступил Борис. – И заметьте, мы с Толей сегодня намотали измерений. Это вам не в нивелир глазом стрелять.

Обычно геологи и геофизики страдают от оторванности от мира. Но на Воргашорском участке главной бедой стала, наоборот, близость цивилизации. Город рядом, магазины рядом, а значит – соблазн в шаговой доступности.

Начальник партии Бороздин, сидевший в теплом кабинете в Воркуте, решал кадровый вопрос с простотой, граничащей с вредительством. Критерий найма был один: есть две руки и две ноги? Годен! В итоге к Борису на участок регулярно прибывал «десант» разнорабочих, набранных, казалось, у ближайшего винного магазина.

Начиналось всё мирно: новички брали катушки, тащили провода, клялись в вечной трезвости. Но до первой зарплаты или аванса. А потом запускался вечный двигатель Воргашора: пьянка – драка – увольнение.