Страхи царя Соломона

Для моего первого визита месье Соломон выбрал месье Жофруа де Сент-Ардалузье. Он жил на улице Дарн и был писателем, но еще ничего не опубликовал, потому что работал над произведением своей жизни и надо было подождать, пока он завершит свой труд. Ему, правда, было уже больше семидесяти пяти лет, но он хотел, чтобы книга охватила всю его жизнь, и поскольку он был жив, ему, возможно, предстояло еще что-то увидеть и испытать. Таким образом, возникала проблема, решить которую было не просто: если он умрет неожиданно, произведение будет незавершенным, а если поставить точку заранее, оно окажется неполным, потому что последний отрезок его жизни не будет описан. Месье Соломон горячо советовал ему закончить, не дожидаясь конца, пусть там будет не хватать последней страницы. Но мне кажется, что месье де Сент-Ардалузье просто боялся завершить свое произведение. Я навещал его каждую неделю, чтобы узнать, как он поживает, у него не было ни родных, ни знакомых, и сознание, что кто-то им интересуется, помогало ему не падать духом, потому что он был атеистом и поражал своим сходством с Вольтером – я его видел по телику, – всегда носил круглую черную тюбетейку, купленную на аукционе, когда распродавались вещи Анатоля Франса, который тоже был атеистом. Яростный противник религии, он говорил только об этом, будто других тем вообще не существовало.

Еще я навещал мадам Каэн, которой было почти сто лет, и месье Соломон опекал ее, исполненный надежды, потому что если что-то его действительно интересовало, то это долголетие. Было еще много других «б/у» – так месье Соломон называл старых людей, которые с годами утратили прежний статус, с которыми уже не считались, как раньше. Месье Соломон сказал, что остановил свой выбор на мне потому, что в моем облике есть что-то, что, как они выражаются в своей службе SOS, вызывает «позитивные вибрации», передающиеся тем, кто пал духом. Но, судя по тому, как он, глубоко задумавшись и постукивая пальцем по столу, иногда смотрел на меня и при этом в его черных глазах то и дело вспыхивали искры иронии, мне начинало казаться, что, быть может, он вынашивал другой замысел.

Представьте себе, я прихожу к даме, которая прикована к инвалидному креслу, говорю ей, что меня послал месье Соломон, король готовой мужской одежды, который хотел бы узнать, как она поживает и не нуждается ли в чем. Поскольку до этой минуты она и не подозревала о существовании какого-то месье Соломона, мой визит не только оказывается для нее сюрпризом, но еще и исполнен таинственности, а таинственность, как известно, всегда открывает дверь надежде, которая необходима, если нет ничего другого. Но и тут нужно соблюдать меру. Я объясняю, что месье Соломон всего-навсего король готового платья, чтобы она не подумала, что тут задействованы какие-то высшие силы. Месье Соломон привержен выражению «готовое платье», потому что в его понимании оно включает все, в чем нуждаются от рождения до смерти. Иногда это выражение звучит в его устах как насмешка над всем, что можно найти и предложить в качестве утешения. Позже, когда мы познакомились ближе, я задал ему вопрос на тему, явно выходившую за рамки одежды. Он не сразу ответил, а походил некоторое время взад-вперед по зеленому, цвета пастбища, ковровому покрытию, которым был устлан пол его кабинета, а потом остановился передо мной с выражением чуть печальной доброты. Впрочем, выражение доброты всегда содержит в себе и печаль, потому что все знают, с чем ей приходится сталкиваться.

– Что делает ребенок, когда появляется на свет? Начинает кричать. Он кричит, кричит. Так вот, он кричит потому, что вступает в круг «готового платья»… Огорчения, радости, страх, тревога, не говоря уже об отчаянии… Жизнь и… короче, и все остальное… И утешения, и надежды, все, что можно узнать из книг и что называется «воззрения», во множественном числе… это тоже из области «готового платья». Иногда это что-то очень древнее, неизменное, а иногда придумывают что-то новое, в духе времени…

А потом он положил мне руку на плечо утешительным жестом – он часто его делает, потому что иногда худшее, что может случиться с вопросом, это получить на него ответ.

Когда я рассказывал, какими знаками внимания царь Соломон окружал людей, если узнавал, что их забыли, что у них нет никакой радости, что они не получают даже маленьких удовольствий, Чак упорно объяснял мне, что это его способ обращаться с горькими упреками к Тому, чьи дела зияют своим отсутствием. Чак так на этом настаивал, так был привержен своему объяснению, что у меня зародилось подозрение: не возникала ли у него проблема с этим вопросом? Проблема по поводу отсутствия царя Соломона, я имею в виду того, настоящего. Он уверял также, что у хозяина службы «SOS Альтруисты-любители» это проявление его страхов, что он хочет таким образом обратить на себя внимание Бога, как это часто бывает у хороших евреев, и получить взамен несколько лишних лет жизни. Чак уверяет, что те евреи, которые сохранили веру, имеют с Богом личные отношения, как человек с человеком, что они часто спорят с Богом и даже вслух ссорятся с Ним, пытаются вступить с Ним в сделку: мол, я тебе сделаю это, а ты мне взамен дашь то, я буду одаривать всех вокруг, не считая денег, а ты мне взамен даруешь доброе здоровье, долголетие, а потом, может, и еще что-нибудь получше. Кто знает?

Обычно, когда я приходил к какой-нибудь пожилой даме, чтобы узнать, как она себя чувствует, и вручить ей от имени месье Соломона фрукты, цветы и роскошный радиоприемник, который принимает все станции мира, дама начинала волноваться, а иногда даже пугалась, будто происходило нечто сверхъестественное. Тут надо было проявлять большую осторожность и не доставлять чересчур большой радости, потому что именно так мы потеряли месье Ипполита Лабиля, которому месье Соломон передал аттестат на пожизненную ренту и который так разволновался, что тут же умер.

4

Япо-прежнему не знал, почему месье Соломон остановил свой выбор на мне и почему он время от времени продолжает с улыбкой наблюдать за мной, словно у него в голове зреет на мой счет какой-то план. Мне казалось, он относится ко мне по-дружески и доволен, когда я захожу к нему просто так, безо всякого дела, а сколько давали эти наши разговоры, я и выразить не могу. Главное, надо сказать, он успокаивал меня своим примером – раз можно дожить до такого возраста, мне нечего волноваться. Я садился напротив него и постепенно приходил в себя, пока он рассматривал свои марки.

Очень скоро я обнаружил, что месье Соломон, хоть и очень богат, но совершенно одинок. Когда я приходил, он обычно сидел за большим письменным столом филателиста и, зажав в глазу лупу, с явным удовольствием разглядывал марки, будто это настоящие друзья, а также почтовые открытки, эти свидетели прошлого, отправленные со всех концов земли. Это вовсе не были открытки, адресованные лично ему, потому что многие из них были написаны еще в прошлом веке, когда месье Соломон едва успел родиться, но в конце концов они все же попали к нему. Я несколько раз возил его на блошиный рынок и в лавочки старьевщиков, где он их покупал, и хозяева откладывали для него те, что несли личный отпечаток, где люди писали о своих чувствах. Я прочел несколько штук, что было с моей стороны весьма бесцеремонно, потому что месье Соломон их обычно прятал из-за их интимного характера. На одной из них была изображена девушка, одетая по моде начала века, с ней рядом стояли четыре маленьких мальчика в матросках и соломенных канотье, а на обратной стороне было написано: «Дорогой, дорогой, мы думаем о тебе и днем и ночью, поскорее возвращайся, а главное, одевайся потеплее и не забывай про фланелевый пояс. Твоя Мария». Самым странным было то, что, как только месье Соломон прочел эту открытку, он пошел покупать фланелевый пояс. Я ни о чем его не спросил, сделал вид, что ничего не заметил, но у меня мороз пробежал по коже от ощущения его одиночества. У него не было никого и ничего. Открытка была датирована 1914 годом. Не знаю, стал ли месье Соломон носить фланелевый пояс в память об этой Марии или о том парне, которого она любила, или он вообразил, что это она лично о нем так нежно думала, или он повел себя так просто ради нежности. Я тогда еще не знал, что месье Соломон не выносил, когда кого-то забывали, не мог мириться с тем, что есть забытые люди, которые жили, любили, а потом бесследно исчезли, которые в свое время кем-то были и превратились в ничто, в пыль, в б/у – теперь-то я знаю, что он их так называет. И вот против этого забвения он и протестует с самой большой нежностью и с самым страшным гневом, просто с яростью – кажется, это слово употребляют, когда речь идет о библейских персонажах. Иногда у меня создавалось впечатление, что месье Соломон пытается этому забвению воспрепятствовать, взять все, так сказать, в свои руки и больше этого не допускать. Его состояние легко понять, имея в виду, что ему самому грозило вот-вот так же бесследно исчезнуть. Поэтому тогда я не стал его ни о чем расспрашивать, но от тех чувств, которые я тогда испытал, я так и не оправился. И было не только это, но тут вы мне ни за что не поверите, но, может, вас убедит довод, что я не в состоянии придумывать лучше, чем это получается у жизни, которой незачем церемониться и заботиться о том, чтобы ей поверили. Месье Соломон нашел в лавке братьев Дюпен, что в тупике Сент-Бартелеми, старую открытку с фотографией одалиски, которые тогда еще встречались в Алжире, в те годы принадлежавшем французам, а на оборотной стороне открытки были написаны слова любви: «Я не могу жить без тебя, мне тебя не хватает больше всего на свете, в пятницу, в семь, буду стоять под часами на площади Бланш, жду тебя всем сердцем, твоя Фанни». Месье Соломон тут же положил эту открытку себе в карман, потом проверил день и час по своим дорогим швейцарским часам, нахмурил брови и вернулся домой. А в следующую пятницу, в шесть часов тридцать минут велел отвезти его на площадь Бланш. И стал там искать часы, но их не оказалось. Он был явно недоволен и принялся расспрашивать жителей квартала. Наконец нашли консьержку, которая помнила эти часы и сказала, где они находились. Он сразу ушел от нее, чтобы не опоздать, и ровно в семь стоял в указанном месте. Я так и не знаю, делал ли он это, чтобы почтить память исчезнувших любовников или в знак протеста против библейского ветра, который уносит все, как прах, как пыль. Одно несомненно, уверяет Чак, и тут, я думаю, он прав: месье Соломон – человек протестующий, человек, открыто выступающий против. В конце концов я осмелел, и, когда он пошел постоять и положить букет красных роз у фасада здания, указанного в адресе написанной в 1920 году открытки с изображением пожарного, где посылались поцелуи и говорилось о радости вновь увидеться в следующее воскресенье, я дождался, пока он снова не сядет в такси и спросил:

– Месье Соломон, извините за вопрос, но зачем вы это делаете? От этой девчонки уже давно ничего не осталось, так к чему все это?

Он наклонил голову, словно говоря: «Ну конечно, конечно».

– Жан, мальчик мой, разве люди не посещают места, где жили Виктор Гюго, Бальзак, Людовик XIV?

– Но то были очень значительные люди, месье Соломон. Виктор Гюго – это была личность. Естественно, что их помнят и что, думая о них, мы испытываем волнение. Они принадлежат истории.

– Да, все помнят знаменитых людей и никому нет дела до тех, кто никем не был, но любил, надеялся и страдал. Тех, кто при рождении получил наше общее готовое платье и смиренно протаскал его до своего конца. Даже само это выражение «те, кто никем не был» омерзительно и недопустимо. Я отказываюсь его принять и выражаю это теми скромными средствами, которыми располагаю.

Говоря это, он как-то таинственно улыбнулся, поднял голову, и лицо его вдруг стало серьезным. Он крепко сжал в руке трость с лошадиной головой.

– Я делаю это не только ради «девчонки», как вы выразились, но еще и из уважения к этому.

Я ничего не понял. Понятия не имел, что он подразумевает под «этим» и почему «это» вызывает уважение. Сколько бы месье Соломон ни берег почтовые следы давно угасших жизней и истлевших любовных историй, он все равно не мог воскресить тех людей. Быть может, его лично никто никогда не любил и он воспринимал слова «мой дорогой, моя любовь», написанные чернилами, которые тоже почти испарились, как адресованные ему лично, а он нуждался в нежности. Как знать! Позже Чак, когда я рассказывал ему об этих открытках, на которые месье Соломон реагировал, словно это были звонки в службу SOS, полученные, правда, от давно забытых людей, но для него не утратившие своего смысла, так вот, Чак, слушая меня, придумал по этому поводу целую теорию. Он считает, что у моего работодателя проблема с мимолетностью всего сущего, со временем, которое проходит и уносит нас. Поскольку он понимает неизбежность своей судьбы, он выражает протест против диктата времени всеми доступными ему средствами.

– Он как бы жестикулирует, вот и все. Можно считать, что он грозит кулаком и делает еще какие-то движения в знак протеста, пытаясь объяснить Иегове, что несправедливо все уничтожать, все сметать с лица земли, и в первую очередь его самого. Представь себе его, стоящего на горе, в белых льняных одеждах, пять тысяч лет тому назад, он смотрит на небо и кричит, что Закон несправедлив. Ты никогда не поймешь старика, если не будешь учитывать, что с Иеговой у него чисто личные отношения. Они спорят, орут друг на друга. Он как бы персонаж из Библии. Христиане в своих отношениях с Богом никогда не доходят до ругани. А вот евреи – сколько угодно. Они устраивают Ему семейные сцены.

Я познакомил Чака с царем Соломоном. Тот направил его к психологам, которые, проделав ряд тестов, горячо рекомендовали взять его в «SOS Альтруисты-любители». Это одна из тайн Чака – складывается впечатление, он живет только головой, к тому же набитой самыми разными идеями, но стоит кому-то обратиться к нему со своим несчастьем, как выясняется, что у него, оказывается, есть и сердце. У него легкий американский акцент, и это здорово успокаивает тех, кто говорит с ним по телефону, – Америка все же великая держава. Через несколько недель он уже оказывал моральную поддержку лучше всех остальных альтруистов-любителей и даже сумел удержать одну девушку от самоубийства, доказав ей, что после этого все станет еще хуже.

Что касается почтовых открыток, то их у месье Соломона было десятки тысяч. Он их тщательно распределял по альбомам, которые занимали целую стену его кабинета. Один из них всегда лежал раскрытый у него на письменном столе. Каждый день другой, ибо всему свой черед. Однажды утром я застал его склоненным над снимком фронтовика, участника войны 1914–1918 годов, который с гордым видом позировал фотографу, а на обратной стороне карточки были написаны слова, должно быть трогательные в те годы: «Моя дорогая жена, надеюсь, у вас все хорошо, а у нас здесь война. Поцелуй детей, мне их так не хватает, что не знаю даже, как сказать. Твой Анри». В уголке стояло: «Пал смертью храбрых четырнадцатого августа 1917». В тот день я пришел с Тонгом, который должен был вместо меня отвезти месье Соломона к дантисту. Месье Соломон относился к нему очень хорошо, он говорил о восточной мудрости, которая помогала камбоджийцам выносить все испытания, если их не сразу убивали. Он показал Тонгу свой альбом, где были открытки из самых дальних мест, например из Манилы или Индии, что позволяло ему сближаться с людьми еще более далекими.

– Зачем вы собираете открытки, адресованные не вам, написанные людьми, не имевшими к вам никакого отношения? Ну, как вот этот убитый солдат, которого вы не знали?

Месье Соломон взглянул на Тонга, убрав от глаза лупу филателиста.

– Боюсь, вы не сможете этого понять, месье Тонг.

Впервые я услышал от месье Соломона расистское высказывание.

– Вы не сможете понять. Вы потеряли всю свою семью в Камбодже. Вам есть кого вспоминать. А вот я никого не потерял. Никого. В числе тех шести миллионов евреев, которых уничтожили немцы, нет ни одного моего даже дальнего родственника. Даже мои родители не были убиты, они умерли рано, задолго до Гитлера, самым нормальным образом, не страдая ни от какой дискриминации. Мне восемьдесят четыре года, и мне некого оплакивать. Терять любимое существо – это страшное одиночество, но еще большее одиночество – никого не потерять за всю свою жизнь. И вот, когда я листаю этот альбом…

Он перевернул страницу своей красивой, чуть порыжевшей рукой – ведь в старости кожа покрывается рыжими пятнами, – и вынул семейную фотографию: отец, мать и шестеро детей. В углу было напечатано: «1905 год. Бретонская семья».

Я так и обомлел. То, что месье Соломон почувствовал родственную связь с бретонской семьей и время от времени с теплым чувством склонялся над ней, было самым печальным из всего лицедейства, с каким я сталкивался. Он снова взял своими красивыми руками, на которые приятно смотреть, фотографию бретонской семьи и убрал ее на место в альбом.

С руками месье Соломона связана трагедия.

Когда ему было четыре года, его родители мечтали сделать из него виртуоза. До сих пор на комоде в спальне стоит детская фотография месье Соломона, но, глядя на нее, никто не узнал бы будущего короля брюк. На этой карточке было написано простым пером – самопишущих ручек тогда еще не было: «Четырехлетний Соломон Рубинштейн перед своим пианино». Над мальчиком со счастливой материнской улыбкой склонилась пышногрудая дама. Когда месье Соломон переводил мне эту надпись, написанную еще по-русски, он добавил:

– Мои родители рассчитывали, что я стану вундеркиндом, что значит особо одаренным ребенком. С пианино в гетто были связаны большие надежды.

Была и фотография месье Соломона семи лет – одной ногой он стоит на самокате. Она снята уже в другом гетто, где-то в Польше. До двенадцати-пятнадцати лет было много фотографий, а потом их больше не было, быть может, потому, что родители месье Соломона пережили большое разочарование. В конце концов они поняли, что его нельзя считать особо одаренным ребенком. Однако чуть ли не до двадцати лет они заставляли его ходить в коротких штанишках, не в силах расстаться с надеждой, что он все же станет вундеркиндом. Месье Соломон смеялся над этой историей.

– Я чувствовал себя страшно виноватым, – говорил он мне. – В пятнадцать лет я написал письмо японскому филателисту, потому что я уже тогда утешал себя почтовыми марками, и попросил его узнать у японских садовников, как можно остановить рост растений – они владеют этим искусством. Я хотел любой ценой перестать расти, остаться маленьким, чтобы не разочаровывать родителей и еще долго сходить за вундеркинда. Одиннадцать часов в сутки я проводил за роялем. Ночью я успокаивал себя мыслью, что у меня замедленное развитие, но что мне еще удастся наверстать упущенное. В старое время только попытка сделать из ребенка виртуоза могла дать родителям надежду вырваться из гетто. Великий Артур Рубинштейн сумел из него вырваться, его как виртуоза принимали в кругу высшей аристократии, хотя внешне он был воплощением антисемитского представления о еврее. Он даже написал книгу о пройденном им пути. Гению все прощается.

Постепенно я научился замечать в темных глазах моего друга вспыхивающие иронические искорки. Словно что-то мучительно смешное, что жило в нем, вдруг начинало излучать свет.

– Мне уже исполнилось шестнадцать лет, а потом и восемнадцать, я все рос и рос, а мой учитель музыки становился все более грустным. Отец, как все мужчины в нашей семье в течение многих поколений, был портным, сперва в Бердичеве, в России, потом в Свечанах, в Польше, и проявлял ко мне такую любовь, что мне хотелось утопиться. Я был единственным ребенком, другого виртуоза в семье быть не могло. И вот настал день, когда отец вошел в гостиную, где я в коротких штанишках играл на пианино. Он держал в руках брюки. Я сразу понял: с великими надеждами покончено. Мой отец признал очевидность. Я встал, снял штанишки и надел брюки. Я никогда не стану вундеркиндом. Мать плакала. Отец делал вид, что у него хорошее настроение, он даже поцеловал меня и сказал по-русски: «Ну ничего». Я стал учеником в лавке тканей в Белостоке. Когда мои родители умерли, я отправился в Париж, чтобы приблизиться к просвещению Запада. Тем временем я был уже хорошим закройщиком и торговал готовым платьем. И все же я еще немного сожалел, что не стал виртуозом. На витрине моего первого магазина, на улице Тюн, было начертано: «Соломон Рубинштейн, виртуоз брюк», потом я сменил эту надпись на «Другой Рубинштейн», но, так или иначе, родители мои уже умерли и возвращаться к этой теме не имело смысла. Так постепенно, шаг за шагом, я стал брючным королем сперва в районе Сантье, а потом повсюду. Мне принадлежала целая сеть магазинов, их все знали, а со временем я открыл магазины в Англии и в Бельгии. А вот Германию обошел – в память о прошлом. Думаю, я не случайно занялся готовым платьем, оно и было моим предназначением, потому что, по сути, мечта моих родителей сделать из меня виртуоза нашла в этом свое воплощение. Готовая мечта, которую в гетто передают из поколения в поколение, чтобы она грела.