Резидент КГБ. Том 1

— Нет, серьёзно, — остановил я топочущих вслед за мной Васю и доктора. — Там вы мне только помешаете. Будьте здесь. Если что, ловите его внизу.

Возможно ли поймать и спасти летящего с высоты пяти этажей взрослого мужика? Кто его знает. Пусть, во всяком случае, хотя бы попытаются — не зря же они проходили подготовку во всяких спецучреждениях КГБ. Но я надеялся, что никого ловить им всё же не придётся.

Забегая за угол и устремляясь к арке, я успел услышать Васин грозный окрик:

— Эй, вы! Это наш негр! А ну-ка оставьте нашего негра в покое!

Пришлось прибавить ходу — кажется, на крыше начинало что-то происходить.

Я уже прекрасно сознавал, кто такой этот скачущий зачем-то по крышам чёрный человек Леонардо, информация поступила по назначению и успешно встроилась в мою долгосрочную память. Никакой он был не африканец. Он был латиноамериканец, бразильский дипломат. Человек бестолковый, но в некоторых вопросах очень полезный, практически незаменимый.

Прогрохотав подошвами по лестничному серпантину четыре с половиной этажа, я быстро добрался до двери на чердак. Туда подходил быстрым шагом, восстанавливая на ходу дыхание.

С первой попытки дверь не открылась. Я дёрнул посильнее, и в чём была загвоздка, тут же выяснилось: дверь кто-то держал. Этот кто-то, миниатюрный парень в костюме, от моего рывка влетел внутрь и повалился на бетон прямо мне под ноги. Увидев меня, он вскрикнул, вскочил и метнулся обратно в дверной проём с проворством лесного зверька. Там он скрылся из вида.

Ступал на поверхность крыши я с осторожностью. Там меня, понятное дело, уже ожидали.

Эти, в костюмах и галстуках, уже схватили Леонардо. Один держал его сзади за воротник плаща (выглядело так, как будто беднягу держат за шкирку), другой уцепился в руку. Третий, полноватый, постарше других и с лицом как у рассердившегося Будды, что-то моему чернокожему знакомцу втолковывал. Тот ему что-то плаксиво отвечал. Был ещё и четвёртый, он дёргал третьего за рукав и, панически вращая глазами, тыкал пальцем в мою сторону. Это, очевидно, был тот парень, что повстречался мне у двери.

Я подошёл туда. Все воззрились на меня: тыкающий пальцем со страхом, двое других с тревогой, Леонардо с радостью и надеждой, а толстяк… Этот смотрел на меня строго и неуступчиво.

Когда оказалось, что его я тоже знаю, это не стало для меня большим сюрпризом. Я уже начал привыкать к такой жизни.

— Ты зря сюда приходить, большой русский! — внезапно прокричал толстяк. Крик его прозвучал в таком тоне и точно таким голосом, как делали это в фильмах про Шаолинь боевитые китайцы.

Этого человека звали Дато Буанг Разали Джалал. Он не был китайцем, равно как и индусом. Он был из Малайзии. Здесь, на крыше дома, проводила какую-то свою операцию спецслужба этой страны. Малазийская разведка в Копенгагене… Господи, чего только не бывает в этом удивительном мире.

Дато Буанг Разали Джалал смотрел на меня, и мне нужно было что-то ему отвечать. А у меня в голове, как назло, кроме его красивого имени больше ничего по теме не подгружалось. Я уставился на него с видом, в котором, по идее, должно было читаться что-то навроде: «Если уж я пришёл, то от этого факта вам не отвертеться». А сам стал лихорадочно размышлять. Страна Малайзия это, кажется, королевство. Значит, сотрудничать с их реакционной спецслужбой представитель государства рабочих и крестьян не может и не должен. С другой стороны, в истории тайных служб имели место самые диковинные альянсы. И делить со страной Малайзией стране СССР вроде бы нечего.

Да, странам ссориться было не из-за чего, а вот граждане этих стран причину для разногласий, как водится, отыскали. И бестолковая эта губастая причина смотрела сейчас на меня, как смотрели, наверное, несчастные мокрые зайцы на спасительную лодку доброго деда Мазая.

Не знаю, как истолковал моё продолжительное молчание воинственный предводитель пиджачных и наверняка жестоко мёрзнущих малазийцев. Но как-то, видимо, истолковал. Потому что решил снова заговорить — чем изрядно облегчил для меня ситуацию.

— Этот недостойный черномазый обезьяна подставить очень серьёзный люди, — прокричал Дато Буанг, тыча пальцем в своего бразильского пленника, как будто намереваясь проткнуть его насквозь. — Он идти с нами. Серьёзный люди хотеть говорить с ним, кое-что выяснять с ним.

Всё это говорилось на английском. Правда, понять английский моего собеседника надо было ещё постараться. Пока это с трудом, но удавалось. Благо, знания языков от майора Смирнова открылись для меня изначально и в полной мере.

Малазийский командир наговорил в адрес притихшего Леонардо ещё всякого, но не конкретного, а в основном оскорбительного и связанного с цветом кожи. Слушать такое от восточного и тоже довольно смуглолицего человека было немного странно. Потому что, как по мне… Ну да ладно, думать нужно было о другом.

Не то чтобы я пожалел, что ввязался в эти высотные события. Но теперь выбор для меня отсутствовал. Я должен был спуститься отсюда с этим чёртовым Леонардо под мышкой. Оставить его здесь на растерзание значило оглушительно уронить авторитет советской дипломатии. А скорее всего — и разведки.

Допустить этого было никак нельзя.

— Сожалею, Дато Буанг, — сказал я, выступая вперёд. — Но этот человек пойдёт со мной.

Пару секунд оппонент принимал мои слова к сведению. Потом чуть заметно дёрнул щекой. И тут началось.

Он и его люди пришли в движение. Сам толстый малазийский начальник скрестил руки на груди и отступил чуть назад. Двое, что держали Леонардо, вцепились в того ещё крепче. А мелкий парняга, что изначально дежурил у двери и носился от меня зайцем, теперь вдруг выскочил в самый центр событий. На лице его уже не было страха. Там запечатлелась самоубийственная решимость.

Парень мяукнул что-то похожее на боевой клич. Я наблюдал. С одной стороны, он был так некрупен, что нападать на него казалось как-то совсем нелепо. Нет, он-то, может, и неплохой боец. Но есть мнение, что вся история восточных единоборств основана на том, что драчливые и щуплые азиаты просто не представляли наличия на свете людей с габаритами, например, того же майора Смирнова. С другой же стороны… Кто его знает, чего от этих азиатов можно ожидать. К тому же дело происходило на наклонной поверхности крыши.

Мой некрупный противник попрыгал с ноги на ногу… А потом рука его шустро нырнула под пиджак.

Вот это номер, подумалось мне. Вот вам и восточные единоборства. Сейчас паренёк выхватит из-за пазухи какой-нибудь «Кольт», «Дезерт игл» или, ещё лучше, израильскую машинку «Узи», шмальнёт мне в грудь — и моя история в прошлом тут же закончится, толком и не начавшись.

Ответить было нечем, у меня за пазухой пистолета не водилось.

Мысль проносилась в голове, а тело уже проделало половину нужного расстояния. А потом я остановился и удивлённо выдохнул. Потому что в руке у паренька показались… Нунчаки!

Что, серьёзно?

Отполированные деревянные звенья замелькали в быстрых руках, в воздухе раздался характерный шелест. А в глубине моего сознания обозначилась обида. Не моя — майорская. И действительно: это же просто какое-то неуважение…

Двинувшись вперёд, я подставил под удар предплечье. Потом ухватил малазийца за руку. Выдернул оттуда игрушку:

— Дай сюда!

Отшвырнул в сторону — штука всё-таки опасная, может запросто заехать кому-нибудь по макушке, нередко и самому её вертящему. Две деревяшки на цепочке поскакали по черепице книзу, и останавливаться они не собирались.

И вот это получилось не очень хорошо.

Кто его знает, как оно там обстоит у этих малазийцев. Может, нунчаки числятся у них по разряду табельного оружия, утрата которого сродни тяжкой служебной провинности. Или же палочки эти были у паренька семейной реликвией, что передавалась от отца к сыну с незапамятных времён. Как бы там ни было, а малазийский боец прыгнул за своей вещью безрассудным коршуном. И даже успел ухватить. Только вот дальше к краю крыши покатился уже он сам — и остановиться у него не получалось.

Когда потом я вспоминал этот момент, всё думал: интересно, поймали бы того парня Вася с доктором? В общем-то, могли и поймать, очень уж он был мелкогабаритный. А они, доктор и Вася, всё это время, конечно, пребывали на своём посту и глазели вверх свирепо и внимательно.

А может, он справился бы и сам. Приземлился бы, как кот все на четыре лапы, ловко перекувыркнулся, поднялся и побежал как ни в чём не бывало обратно наверх невозмутимым Хон Гиль Доном. Правда, по лицу его, когда я держал за ногу, а он висел над тротуаром как неизвестный тропический плод, было не сказать, чтобы он рассчитывал на такой благополучный кошачий исход.

Да, я его поймал. Ринулся следом и успел ухватить за мелькнувшую в воздухе лодыжку. Остановил над пропастью в самый последний миг. Повезло.

Дальше всё пошло в правильном направлении. Притихшие малазийцы приняли своего спасённого товарища, что так и не отпустил драгоценный предмет нунчаки. Старший их молчал и недовольно щипал бровь. Потом он пошевелил щекой, и воспрянувшего Леонардо отпустили.

— Спасибо, что спасать мой человек, большой русский, — хмуро произнёс Дато Буанг.

Он даже чуть заметно поклонился, и его подчинённые поспешили сделать то же самое.

— Но вот за эта гнилая слива, — продолжил толстяк, ткнув пальцем в сторону Леонардо, — ты подставлять свой голова совсем напрасно.

Он шагнул к бразильцу, заглянул тому в глаза. Я ожидал, что крепкий восточноазиатский кулак впечатается напоследок в спрятанный за светлым плащом хилый живот. Но малазийский шпионский командир сдержался. И это было правильно. Раз уж речь зашла о голове, то как тут не вспомнить мудрые слова о том, что у чекиста эта самая голова должна быть холодной. Даже у малазийского.

Скоро низкорослые ребята из Юго-Восточной Азии растворились в студёном датском воздухе. А мы с Леонардо спустились и вышли к моим заждавшимся коллегам. Тогда я схватил бразильского прохиндея за воротник и, не жалея шикарного плаща, слегка его встряхнул.

— Во что ты там вляпался, кофейная твоя душа?

Леонардо ответил мне невиннейшим взглядом. Вежливо, но решительно убрал от себя мои руки. Бережно отряхнул плащ.

— А, — его рука взмахнула легкомысленно и непринуждённо. Он заулыбался во все свои тридцать два больших белых зуба. А потом неожиданно закатил глаза и грохнулся в обморок.

***

В подъезде докторского дома пахло так же, как во многих знакомых мне отечественных подъездах — немного кошками и немного мусоропроводом. Это напоминало о том, что все люди братья. А ещё о братском единении всех людей не давал забыть топающий с нами рядом по ступенькам чернокожий человек Леонардо. Мы решили взять его с собой. Не бросать же его было на улице, с трудом приведённого в чувство и что-то бессвязно бормочущего широкимии растерянными губами.

Ключ заскрежетал в замке, мы вошли и стали вовсю пользоваться докторским гостеприимством.

Чтобы не бегать по коридору с тарелками, уселись мы на кухне, места худо-бедно хватило.

— Приятно познакомиться, — произнёс доктор на правах хозяина в порядке тоста.

Рюмки со звяканьем соприкоснулись и были немедленно опустошены.

Закусывали двумя видами рыбных консервов, что в окружённой морями Дании выглядело логично. Перерыв между первой и второй оказался, согласно народной присказке, не особенно долгим. Тут уже слово взял наш бразильский гость. Если первую рюмку он влил в себя с очевидной натугой и опасениями, то вторую вертел в руке он уже уверенно и охотно. При этом Леонардо сообщил, что выпить он считает нужным за своих советских товарищей.

Мы возражать не стали и с удовольствием его поддержали.

Дальше застолье пошло развиваться. Наш экзотический собутыльник прихлёбывал разведённый дистиллированной водой спирт из высокого стакана, разбавив его апельсиновым соком, что кстати отыскался в докторском холодильнике. При этом он темпераментно рассказывал о своём бедняцком происхождении, о голодном детстве, что провёл в нищей лачуге, о невозможной жизни бразильских трущоб. Он стремительно опьянел. То начинал запевать смутно знакомые мне по латинским сериалам песни, то пускал слезу, то вскакивал и норовил пуститься в танец.

В стенах докторской квартиры на минутку вспыхнуло жаркое южноамериканское солнце и повеяло карнавалами Рио. Долго это, слава богу, не продлилось. Скоро не выдержавшего своего собственного напора Леонардо мы с Васей перенесли на докторский раскладной диван. Это было и к лучшему: наши последующие рабочие разговоры вряд ли показались бы развесёлому бразильцу интересными.

Наступившие на кухне тишина и спокойствие какое-то время казались непривычными. Мы раздавили по рюмке уже без всяких тостов, в узкой и обычной компании это было не нужно.

— Я что тебе хочу сказать, Николай, — проговорил доктор Лапидус.

Он выловил из консервной банки кусок рыбы скумбрии, задумчиво посмотрел на него и зачем-то отпустил обратно.

— Тому, что Олежек тебя сегодня прикрыл, ты сильно не радуйся. Знаешь, почему?

Взгляд доктора был слегка осоловевший, но пьяным он не выглядел. Да и с чего там было пьянеть, мы ещё и литр его сорокаградусной разведёнки не прикончили.

— Догадываюсь, — осторожно ответил я. — Но ты тоже скажи.

— Что там ты догадываешься, — Лапидус внезапно рассердился. — Догадывается он, блин. Ты, Коля, хороший мужик, но при этом такой… простой, как топор. Что при профессии твоей даже удивительно. Да, да, не спорь!

Спорить я и не собирался, но он всё равно слегка хлопнул ладонью по столу.

— Олежка ничего не делает просто так. Сейчас он тебе помог, а завтра что-нибудь попросит. Причём без письменного приказа. Или вообще не по служебному вопросу. А тебе теперь и отказать ему невозможно, спасителю своему.

Вася, до этого увлёчённо трескавший консерву из второй банки, отложил её и поднял голову.

— Сгущаешь краски, — не согласился он с докторскими опасениями. — Ему, шефу нашему, нужна поддержка среди команды. Чтобы его тот же Пенаев не подсидел. Тот хоть баран бараном, а в заместители пролезть умудрился. Значит, «лапа» у него в Управлении имеется.

На это доктор саркастично покачал головой.

— Ты, Вася, такой наивный, что я с тебя просто не могу. Пеняева, чтоб ты знал, сам Гордиевский себе в замы и продвинул. А «лапа» в Управлении это у Кисляка, но он ещё молодой и для Олега пока не опасный. С Кисляком вы, кстати, тоже не очень-то…

— Зачем же Олегу такой зам? — перебил Вася. — От Пенька как от разведчика толку совсем нету.

— Такой зам затем и нужен, чтобы не подсидел, — объяснил доктор терпеливо. — В Центре не дураки работают. Понимают, чем назначение Пеняева резидентом обернётся в плане работы. И Олег понимает, что они это понимают. А результат для него вы с Николаем будете делать. И другие, кто потолковее. Те, кто сюда работать приехал, а не шмоток импортных домой привезти…

Наш старший, умудрённый жизнью товарищ замолчал. Сходил к холодильнику, принёс оттуда лимон на чистом белом блюдце. Стал этот лимон неспешно нарезать.

Кстати говоря, в квартире доктора Лапидуса обнаружился идеальный, не всегда свойственный холостяцким жилищам порядок. В прихожей и в комнате витал запах свежевыстиранного белья, на кухне приятно пахло сухими пряностями. Посуда там не жалась друг к другу, немытая, в раковине, а культурно стояла в специально отведённых для неё местах.

Однако и маньяком чистоты доктор тоже не оказался. Например, пыль в квартире он, судя по всему, вытирал не часто, только когда совсем уже припрёт. А сходив вымыть руки в ванную, я заметил там под раковиной длинный и светлый волос. Выводов из этого делать не стал. Мало ли — может, сквозняком задуло.

Я разлил по рюмкам, выпили.

Вася с какими-то рассуждениями Лапидуса согласился, но продолжал спорить в отношении деталей. Доктор отвечал неохотно и думал, мне казалось, о другом.

— У тебя такая манера, — вспылил в конце концов Василий, — как будто ты знаешь что-то такое, другим неизвестное и недоступное.

На это доктор ничего Васе не сказал.

Зато ещё через пару рюмок он кое-что сказал мне. Говорил он негромко, выбрав для этого время, когда Вася отправился в сортир.

— Опасаюсь я за тебя, Коля — сказал мне доктор Лапидус. — Будь осторожен. В случае чего приходи ко мне посоветоваться. Одна голова хорошо, а две… Сам знаешь.

Я пообещал быть настороже и постараться никуда не влезать.

Дело было не в докторской манере общения, тут Вася ошибался. Доктор Лапидус действительно что-то знал. И делиться этим знанием с нами, своими вроде бы друзьями, не хотел.

Глава 7

Вернувшись под вечер в свою одинокую квартиру, я умылся холодной водой, разгоняя хмель, умостился поудобнее на диван и принялся размышлять.

Итак, моя задача — разоблачить предателя Гордиевского. Который на данный момент выполняет обязанности резидента советской разведки в Дании. Пребывает на хорошем счету у начальства. И не в чём его порочащем совершенно не подозревается.

Как я могу эту задачу выполнить?

Вот тут надо подумать. Понятно, что при помощи голословного доклада в Центр сделать это не удастся. В Москве докладу просто не поверят. А отправившего подобное донесение майора Смирнова сочтут бестолковым интриганом. В самом лучшем случае — потребуют доказательств. Которых у меня нет.

Так что Гордиевского мне нужно брать самому, на месте преступления и с поличным.

Я представил себе, как подкарауливаю его ночью, возле сейфа. Выскакиваю из укромного угла, и он застывает с охапкой секретных документов, листы рассыпаются на пол из его перепуганных рук… Но вытаскивать документы из сейфа это ещё не преступление. Преступление — передавать их представителю вражеской спецслужбы. Вот за этим мне и нужно его застукать.

Я сосредоточился и попытался вспомнить всё, что читал об истории предательства Олега Гордиевского, а конкретно: о датском периоде тех событий.

К измене своей он шёл долго и расчётливо. Зная о том, что квартиры советских дипломатов скорее всего прослушиваются, стал в разговорах с женой поругивать царящие в СССР порядки. Тем самым он провоцировал у невидимых слушателей идею о своей пригодности к разработке. Какое-то время датская служба безопасности и разведки ПЕТ к нему присматривалась. И когда датчане подкатили, наконец, к нему с вербовочными намерениями, он особо не ломался.

Работал с ПЕТ Гордиевский недолго, скоро датские офицеры передали этот перспективный объект своему «старшему брату», британской разведке. И вот тут предатель постепенно развернулся на полную катушку. Сдавал наших нелегалов и завербованных коллегами агентов. Сдавал самих коллег. Таскал для копирования приходящие из Центра микроплёнки с зашифрованными приказами, пачками передавал бумажные документы.

Но каких-то конкретных деталей я почти не помнил. Я просто собрал материал, написал статью — и тут же выбросил, как водится, из головы.

Кто ж знал, что всё это понадобится при таких вот обстоятельствах…

Хорошо помнил я лишь один эпизод. Гордиевский выдал советского агента в Норвегии — женщину, военную медсестру. Услышал о ней от какого-то проезжего болтуна, здесь, в датской резидентуре. И сообщил англичанам, без опасений, что подозрение может пасть на него. Женщину арестовали. Майор Смирнов знал об этом деле, оно прогремело по всей Скандинавии не так давно. Медсестру звали Гунвор Хаавик. Это был болезненный провал. И его, к сожалению, было уже не предотвратить.

Ещё я вспомнил, что со своими кураторами изменник встречался на специально снятой для этого англичанами явочной квартире. Он ещё выдвинул условие, чтобы их разговоры не записывались, а они его всё равно писали. Выявление адреса этой квартиры могло стать ключевым фактором моей задачи.

— О! — сказал я сам себе.

Этот неожиданный, гулко прозвучавший в пустой квартире звук натолкнул меня на другую мысль. Прослушка в жилищах работников советского посольства наверняка продолжает работать и сейчас. А мы сегодня у Лапидуса столько всего наговорили!

Хотя…

Поразмыслив, я пришёл к выводу, что вряд ли мы там выболтали что-то для вражеских разведок интересное. Ну, пообсуждали немного взаимоотношения в своём рабочем коллективе. Кому нужны эти нюансы? Тем более что британцы, наверное, предоставленные им датчанами записи особенно и не расшифровывают. Потому что — а зачем? Имея такого высокопоставленного «крота», они и так в курсе всех наших дел.

Сейчас, прокручивая в голове недавнюю беседу с коллегами, я задумался о том, что сказал мне доктор. И чем больше я об этом думал, чем более странными начинали мне казаться докторские слова. Своим предложением передавать ему содержание того, о чём я буду разговаривать со своим руководителем, он, по сути, подбивал меня на преступление.

Зачем это ему?

Тут мне виделись три варианта. Может быть, доктор что-то знает о предательстве Гордиевского. Ну, или догадывается. И пытается по дружбе спасти меня от беды. А может он, опять же зная или догадываясь, ведёт своё секретное расследование. Не исключено даже, что с санкции Центра. Только вот увенчаться успехом это возможное расследование, как подсказывают будущие события, шансов совсем не имеет.

Ну и ещё один вариант, на первый взгляд нелепый, но не сказать чтобы совершенно невозможный. Что, если доктор тоже чей-то агент? Например, израильского Моссада. И необычную свою фамилию Лапидус он носит не просто так. Нет, для работника медицинской сферы такая фамилия, в общем, нормальна. И всё равно… Но шутки шутками, а червь сомнения уже пробрался в сердцевину моих размышлений, и выгнать его оттуда представлялось чем дальше, тем сложнее.

Не сильно они тут высокого мнения о майоре Смирнове, как я погляжу. Манипуляторы хреновы. Обидно за майора, зря они так. Хотя, может, и не зря. В том смысле, что — а пускай себе. Пусть держат меня за человека посредственных умственных способностей. Усердного, но недалёкого. Так мне будет легче с ними всеми разобраться.

А за майора было всё-таки обидно. Майор, вот, запросто помнил имя Дато Буанг Разали Джалал. А такое под силу далеко не каждому.

***

Утром я приехал на работу на служебном фольсквагене. Посол и другое начальство имели специальные парковочные места, майор Смирнов такой привилегией не обладал, так что парковаться пришлось поодаль, рядом с посольскими воротами всё уже было заставлено.

Какое-то время потёрся в кабинете, что мы делили с пресс-атташе посольства. Самого его на месте не оказалось, что меня, конечно, устраивало. Порылся в своём столе. Сначала испытал лёгкую панику от того, что не могу разобраться, чем я по этой своей неосновной специальности занимаюсь. Потом догадался расслабиться и отпустить мысли и чувства. Тогда память майора Смирнова пришла на помощь: руки сами собой потянулись к нужным ящикам, а мелкая моторика пальцев сделала своё дело. На стол извлеклись актуальные бумаги, и я немного их поизучал.

Пресс-атташе, смирновский номинальный начальник, конечно, знал об основном роде деятельности своего якобы подчинённого. Поэтому его побаивался и работой загружать и не думал. Но майор не наглел и какую-то помощь оказывал: готовил отзывы на международные события, помогал составить комментарии для прессы, писал статьи для посольского бюллетеня.

Долго торчать в отделе пресс-службы я не стал, отправился в здание, где обосновалась резидентура.

Сегодня собраний не было, разведчики занимались каждый своим делом. Дела эти были по преимуществу бумажные. Рассевшись за столами по трём кабинетам, люди в пиджаках что-то быстро писали, другие просто сидели, сосредоточив лица. Через приоткрытую дверь я увидел из коридора Пеняева, тот обложился газетами и заполнял рукописными строчками лист, высунув от усердия язык.

Кабинет Гордиевского был закрыт, но я знал, что предательский резидент на месте, видел на парковке его ситроен.

В помещении, где стоял мой стол, обнаружились двое: Вася и высокий молчаливый капитан по фамилии Журавлёв. Два других стола пустовали, и это было обычное дело: ребята могли заниматься оперативной работой в городе или отсыпаться после вчерашних ночных заданий. При моём приближении Журавлёв перевернул изучаемую бумагу текстом вниз и протянул мне руку.

— Здорово, — поприветствовал меня и Василий.

На столе у него, занимая всю поверхность, распростёрлась карта города Копенгагена. Вася прокладывал по бумажным улицам маршрут из нитки, потом принялся мерить распрямлённую нитку линейкой и вычислять расстояние с учётом масштаба. Да, тяжко им тут живётся без цифровых технологий. А с другой стороны и легче: уличные камеры только начали появляться, они ещё не умеют распознавать лица и сами поднимать тревогу. Из космоса уже следят, но вся эта техника шагнула пока не очень далеко.

Повесив пальто на вешалку, и усевшись за свой стол, я зашарил по ящикам. И обнаружил там всякую ерунду: картонные папки без содержимого, стопку чистой бумаги, россыпь скрепок и прочие канцтовары. Потом память майора подсказала: сейф.