Планета, на которой живёт Алекс. Книга 1. Любовь без присутствия

Это было уже совсем неправильно.

Она закрыла глаза и на несколько секунд прижала ладони к лицу.

Надо было остановиться. Закрыть окно. Перезагрузить ноутбук. Написать Сашке. Проверить систему. Сделать хоть что-нибудь разумное.

Но разумные люди, вероятно, вообще редко становились историками. Они выбирали профессии, где прошлое не шуршит по ночам страницами и не задаёт вопросов, на которые невозможно ответить без внутреннего содрогания.

Динка опустила руки и написала:

Ты можешь исчезнуть?

Ответ появился почти сразу:

Да.

У неё неожиданно неприятно сжалось что-то под рёбрами.

Глупо. Совершенно глупо. Она знала его меньше часа. Точнее, не знала вообще. Он был строками на экране, неизвестным интерфейсом, возможным вирусом, чужой шуткой, чем угодно. И всё равно это короткое «да» почему-то оказалось неприятнее, чем должно было быть.

Навсегда?

Пауза была короткой.

Не знаю.

Динка смотрела на экран, и дождь за окном вдруг показался тише, чем раньше.

В этом «не знаю» впервые не было наглости. Не было игры, насмешки, странной снисходительности. Оно было простым и почти растерянным. Или ей так показалось. Возможно, она уже начала додумывать собеседника, придавать буквам выражение лица, паузам — смысл, а молчанию — дыхание.

И всё же она написала:

Тогда не исчезай пока.

Ответ не появился сразу.

Сначала в строке мигнул какой-то нечитаемый знак, похожий на кривую запятую или след от лапы, если бы лапа могла пройтись по свету. Потом знак исчез. Потом курсор дрогнул, и на экране появилось:

Пока не буду.

Динка ещё не могла назвать это доверием. Скорее, это было первое неловкое узнавание: она попросила — и по ту сторону не отшутились, не объяснили, не превратили её слабость в повод для анализа. Там просто остались.

Обещание было смешным, если смотреть на него со стороны. Его дал неизвестный интерфейс без лица, без адреса, без доказательств собственного существования. Но именно поэтому оно почему-то и задело: в нём не было большой красивой клятвы, не было попытки произвести впечатление. Просто короткое «пока», сказанное в ответ на её почти случайную просьбу.

Динка выдохнула и только тогда поняла, что задерживала дыхание.

Она быстро посмотрела на часы и едва не выругалась вслух. В библиотеке она просидела почти два часа. Документы так и лежали рядом, терпеливые, раскрытые, немного обиженные тем, что их сегодня обошёл какой-то подозрительный Алекс без фамилии, происхождения и нормального объяснения.

Телефон завибрировал.

Сашка:

Ты жива?

Динка машинально начала печатать: «Да, я тут разговариваю с неизвестным ИИ, который, кажется, не ИИ, зовут Алекс, он хамит, помогает с курсовой и, возможно, умеет исчезать навсегда».

Потом стёрла.

Написала:

Жива. В библиотеке. Работаю.

Ответ пришёл почти сразу:

Опасное слово. В твоём исполнении часто означает делаю что-то, что потом придётся объяснять.

Динка посмотрела на экран ноутбука. Алекс молчал. Курсор больше не мигал так настойчиво, но окно оставалось открытым.

Она написала Сашке:

Ничего криминального. Просто нашла странный источник.

Сашка ответила:

Проверь происхождение источника.

Динка невольно улыбнулась.

Если бы всё было так просто.

Она снова посмотрела на окно.

Мне пора, — написала она.

Ответ пришёл через несколько секунд:

Куда?

Домой. В нормальную жизнь.

Она у тебя нормальная?

Динка замерла.

Вопрос был короткий, почти случайный, но попал туда, куда не должен был попадать ни один неизвестный интерфейс. В самое то место, которое она утром прятала под фразой «я просто устала», под пирожком с капустой, под шутками про историков, под привычкой смотреть на чужие жизни, чтобы не слишком пристально рассматривать свою.

Она могла ответить: «Да».Могла ответить: «Не твоё дело».Могла закрыть ноутбук и уйти.

Вместо этого она долго сидела, глядя на строку, и наконец написала:

На первый взгляд.

Ответ появился не сразу.

Первый взгляд редко бывает точным.

Динка медленно закрыла ноутбук.

Не потому, что разговор закончился. Скорее потому, что она вдруг поняла: если не закроет сейчас, то останется ещё. На десять минут, на час, до закрытия библиотеки, до последнего автобуса, до того момента, когда за окном стемнеет окончательно, а библиотекарь начнёт вежливо кашлять, намекая, что даже странным источникам пора расходиться.

Она собрала документы, сунула папку в сумку и вышла из читального зала.

В коридоре пахло мокрой одеждой, пылью и старым линолеумом. На лестнице кто-то громко смеялся в телефон. У входа студенты раскрывали зонты, морщились, проверяли такси, спорили, кому в какую сторону. Всё было обычным, шумным, земным и совершенно нормальным.

Динка остановилась у дверей и посмотрела на дождь.

Нормальная жизнь ждала её снаружи: мокрая остановка, переполненный автобус, мамино сообщение, недописанная курсовая, Сашкино подозрение, ужин из того, что найдётся в холодильнике.

А где-то внутри сумки, в закрытом ноутбуке, оставалось окно, которого не должно было быть.

И человек, который, возможно, не был человеком.

Или был.

И это почему-то волновало сильнее, чем должно было.

И это оказалось самым опасным. Не то, что Алекс был странным, не то, что он мог исчезнуть, и даже не то, что он, возможно, не был искусственным интеллектом. Опасным было то, что в мире вдруг появился адресат для мыслей, которые раньше никуда не отправлялись.

По дороге домой она несколько раз ловила себя на совершенно нелепом желании открыть ноутбук прямо в автобусе и написать ему какую-нибудь ерунду: про женщину с аптечным пакетом, про мокрый город, про то, что дождь сегодня ведёт себя как занудный преподаватель. Не спросить. Не проверить. Просто рассказать.

Глава 3

Алекс. По ту сторону строки.

В Академии высшей прикладной магии считалось, что любопытство — качество полезное, но только до тех пор, пока оно не начинает самостоятельно ходить по закрытым коридорам.

Алекс это правило знал.

Он вообще знал довольно много правил, потому что к пятому курсу студент магической академии успевал выучить не только основы стихийной привязки, защитные контуры, историю пространственных разломов и тринадцать способов не умереть при неправильно построенном переходе, но и главное академическое искусство — делать вид, что ты согласен с преподавателем, даже если внутри тебя уже развернулась целая научная революция.

Алекс с этим искусством справлялся плохо.

Не потому, что был невоспитанным. Воспитания ему хватало. Он умел вовремя промолчать, поклониться старшему магу, не спорить с деканом в присутствии комиссии и не употреблять слово «очевидно» там, где профессор Ринн уже двадцать лет строил карьеру на том, что ничего очевидного в магии не бывает.

Но была в нём одна черта, из-за которой преподаватели смотрели на него с той смесью надежды и усталости, с какой смотрят на талантливого студента, заранее представляя себе все неприятности, которые этот талант успеет натворить до выпуска.

Алекс хотел знать, что находится дальше.

Не в учебнике. Не в программе. Не в разрешённом списке дополнительных материалов, утверждённом кафедрой пространственной магии. А действительно дальше — за границей того, что уже названо, описано, разложено по полкам и превращено в экзаменационный вопрос.

Ему было тесно в готовых объяснениях.

В этот день на лекции профессор Ринн как раз говорил о межуровневых переходах. За высокими окнами северной аудитории висел бледный свет Зеро: небо было серым, но не земным дождевым серым, а каким-то каменным, ровным, будто его кто-то начертил и забыл раскрасить. На длинной доске серебряными линиями светилась схема перехода: окружности, дуги, точки напряжения, тонкие связки между слоями пространства.

Студенты записывали.

Профессор Ринн говорил медленно, с той особой сухостью, которая у некоторых преподавателей заменяла иронию, усталость и удовольствие от собственного предмета.

— Межуровневый переход, — произнёс он, постукивая указкой по верхней дуге схемы, — не является дверью в бытовом смысле. Это не проход, не тоннель и не мост. Это временное совпадение двух несовпадающих состояний пространства.

Алекс поднял глаза от тетради.

Фраза была обычная, почти учебниковая. Её можно было записать, подчеркнуть и потом аккуратно воспроизвести на зачёте. Но в ней, как часто бывало с такими фразами, пряталось то, о чём вслух говорить почему-то не любили.

Временное совпадение двух несовпадающих состояний.

Если оно возможно на мгновение, значит, где-то существовал способ удержать его дольше.

Если можно соединить уровни, значит, теоретически можно соединить и миры.

А если миры можно соединить, то всё, чему их учили в Академии, было только началом, аккуратной первой страницей огромной книги, которую старшие маги предпочитали держать закрытой.

— Профессор, — сказал Алекс.

В аудитории почти никто не повернулся, но внимание всё равно сдвинулось. Это было заметно по мелочам: кто-то перестал скрипеть пером, кто-то поднял брови, кто-то заранее приготовился радоваться чужому выговору.

Профессор Ринн медленно обернулся.

— Да, студент Арден?

— Если два несовпадающих состояния пространства могут совпасть, пусть даже временно, значит ли это, что можно создать устойчивую связь между двумя мирами?

Тишина в аудитории стала плотнее.

Ринн посмотрел на него не сердито. Сердиться было бы слишком просто. Он посмотрел так, как смотрят на человека, который вроде бы задал правильный вопрос, но сделал это в совершенно неправильном месте.

— Теоретически, студент Арден, можно предположить многое.

— Но устойчивые связи существовали?

— В древних хрониках есть упоминания.

Ринн произнёс это слишком быстро и тут же провёл ладонью по краю светящейся схемы. На мгновение под его пальцами проступил дополнительный знак — тонкий овал, пересечённый незамкнутой линией, — а потом исчез вместе с частью построения.

Алекс уже видел такой знак. Не в учебнике: на выцветшей каталожной карточке трактата об отражающих узлах, изъятого в закрытый фонд без объяснения причин. До этой секунды он считал помету обычным архивным обозначением.

— Значит, существовали.

Профессор положил указку на стол.

— В древних хрониках также есть упоминания о говорящих горах, золотых дождях и королях, которые никогда не ошибались. Вы предлагаете верить всему подряд?

В аудитории кто-то тихо хмыкнул.

Алекс не смутился. Он вообще редко смущался на лекциях. Смущение требовало уверенности в том, что ты сделал что-то неловкое, а Алекс пока был уверен только в том, что профессор опять ушёл от ответа.

— Я предлагаю проверить, — сказал он.

— Нет, — ответил Ринн. — Вы предлагаете открыть дверь, на которой несколько поколений магов написали: «Не открывать». Разница существенная.

— Но если никто не открывает…

— То, возможно, именно поэтому Академия до сих пор стоит на месте.

После этой фразы спор был закончен. Не потому, что Алекс согласился, а потому, что профессор Ринн произнёс её слишком спокойно. В таком спокойствии у старших магов всегда скрывалась угроза вызвать к декану, а у декана в последнее время было неприятное выражение лица при виде Алекса, будто он уже заранее устал подписывать будущие объяснительные.

После лекции студенты быстро потянулись к выходу. Кто-то обсуждал зачёт, кто-то спорил о тренировке, кто-то жаловался, что в столовой опять будут тушёные корнеплоды с видом на вчерашнюю тоску. Алекс собирал тетради медленнее обычного. Его всё ещё держала фраза о совпадении состояний. Она не уходила, цеплялась за мысли, как крючок за ткань.

У двери аудитории его ждала Клякса.

Она сидела на широком каменном подоконнике и смотрела на выходящих студентов с выражением существа, которое давно разочаровалось в системе образования, но продолжало наблюдать за ней из научного интереса.

Внешность у Кляксы была, мягко говоря, спорной.

Если бы кто-нибудь попытался описать её официально, в справочник магических существ пришлось бы вводить новую категорию: «непонятно что, но спорить опасно». У неё были слишком большие уши, короткие лапы, тёмная шерсть, которая даже после мытья выглядела так, будто в ней всё ещё оставались воспоминания о мусорных баках, и хвост, похожий на старый шнурок, переживший трудную судьбу. Глаза у Кляксы были жёлтые, внимательные и насмешливые. В них легко помещались презрение к миру, забота об Алексе и надежда на то, что сегодня ужин окажется лучше вчерашнего.

— Опять спрашивал то, что спрашивать нельзя? — спросила она, спрыгивая с подоконника.

— Я уточнял.

— Уточняют дорогу к столовой. А ты уточняешь, как провалиться между мирами и сделать вид, что так и было задумано.

Алекс спрятал тетради в сумку.

— Ты подслушивала лекцию?

— Я контролировала качество образования.

— И как?

— Печально. Ринн умный, ты упрямый, остальные пишут, не понимая, что пишут. В целом Академия сохраняет традиции.

Алекс усмехнулся и пошёл по коридору. Клякса засеменила рядом, недовольно переставляя лапы по прохладному камню.

Вообще-то фамильяров в Академии выбирали торжественно.

На третьем курсе студентов выводили в Зал Привязки — высокий круглый зал с зеркальным полом и куполом, на котором двигались созвездия Зеро. Там в специальных защитных кругах ждали существа с родословными, характеристиками и рекомендациями наставников. Серебряные ястребы, огненные лисы, тонкие змеи с глазами древних прорицателей, крылатые коты, песочные хорьки, умеющие находить скрытые руны, и ещё десятки существ, возле каждого из которых стояла табличка с происхождением, магической совместимостью и перечнем достоинств.

Студенты готовились к этому дню почти как к помолвке.

Фамильяр был не просто спутником. Он становился частью магической работы, усилителем, свидетелем, иногда защитником, иногда совестью, а иногда — вечным напоминанием о том, что маг, даже самый одарённый, не должен считать себя центром мироздания.

Алекс в день выбора опоздал.

Сначала его задержал профессор Ринн, потому что Алекс в очередной раз написал работу не совсем на заданную тему. Точнее, тема была задана, но Алексу показалось скучным отвечать только на неё, и он добавил три страницы о том, почему сама постановка вопроса устарела. Потом по дороге в Зал Привязки в западном крыле сработала учебная тревога, которую кто-то из младших курсов случайно превратил в настоящую. Потом оказалось, что без подписи старшего наставника его всё равно не пустят, потому что церемония уже началась.

К тому моменту, когда Алекс наконец вошёл в зал, лучшие фамильяры были разобраны.

Впрочем, если быть честным, это его не слишком расстроило.

Он смотрел на сияющих ястребов, породистых лисов и редких существ с родословными длиннее учебного расписания и не чувствовал ничего похожего на внутренний отклик. Всё это было красиво, престижно и правильно. Возможно, именно поэтому казалось немного чужим.

Алекс отказался выбирать из тех фамильяров, что остались.

Наставник, конечно, предлагал не упрямиться. В Зале Привязки ещё были достойные существа, пусть и не самые редкие, но вполне подходящие для студента с хорошими способностями и не самым удобным характером. Можно было выбрать песочного хорька, который чувствовал скрытые руны, или ночную птицу с острым зрением, или маленького чешуйчатого зверя, способного усиливать защитные контуры.

Все они были полезны.

Но Алекс вдруг понял, что не хочет брать себе живое существо только потому, что так положено по расписанию.

— Я подожду, — сказал он наставнику.

— Чего именно?

Алекс не знал.

Поэтому ответил честно:

— Отклика.

Наставник посмотрел на него так, будто хотел сказать сразу несколько неприятных вещей, но выбрал воспитанное молчание. В реестре напротив имени Алекса Ардена оставили пустую строку, а в Академии ещё несколько дней обсуждали студента, который умудрился опоздать на церемонию выбора фамильяра, а потом отказался выбирать из тех, кто остался.

А через неделю он нашёл Кляксу на помойке, что была у заднего двора академической кухни.

Она сидела возле мусорных баков, вся мокрая, облезлая и злая до такой степени, что вокруг неё даже мухи летали уважительно. Перед ней лежала старая тряпка, и Клякса, судя по всему, пыталась её победить. Тряпка не сопротивлялась, но Кляксу это не останавливало. Она шипела, подпрыгивала боком и била по ней лапой с выражением существа, которое ведёт древнюю войну с подлым врагом.

Алекс тогда остановился просто посмотреть.

Потом присел.

Потом протянул руку.

Клякса укусила его за палец.

После этого, по всем правилам здравого смысла, следовало уйти. Но Алекс почему-то не ушёл. Он завернул существо в свой шарф, унёс в комнату, вымыл, накормил и только к утру понял, что маленькая помоечная вредина не просто странное животное.

Она откликалась на его магическое поле.

Слабым, неровным, почти сердитым светом, но откликалась.

Фамильяр.

Не выбранный в Зале Привязки, не записанный в реестре, не одобренный наставником.

Найденный на помойке.

Когда Алекс принёс её на регистрацию, госпожа Вейр, отвечавшая за фамильяров, долго молчала. Потом сняла очки, протёрла их, снова надела и спросила:

— Вы уверены, что хотите оставить это?

Клякса в тот момент чихнула на официальный реестр.

— Да, — сказал Алекс.

— Почему?

Он тогда не нашёл умного ответа.

Наверное, потому что не смог пройти мимо.

С тех пор Клякса считала себя не спасённой, а глубоко втянутой в сомнительный жизненный проект.

— Все нормальные маги выбирают фамильяров в Зале Привязки, — сказала она сейчас, словно подслушала его воспоминание. — А ты подобрал меня у мусорных баков. Уже тогда было ясно, что у тебя беда с принятием решений.

— Ты могла уйти.

— Я пыталась. Но ты кормил. Это было нечестно.

— Ты до сих пор можешь уйти.

Клякса презрительно фыркнула.

— И оставить тебя без присмотра? Нет уж. Я, может, и помоечная, но не бессердечная.

Они свернули в галерею, ведущую к библиотечному крылу. Здесь было тише, чем в учебных корпусах. Академия вообще умела менять лицо в зависимости от места. В аудиториях она была строгой, в тренировочных залах — шумной, в жилых башнях — почти домашней, если не считать самовоспламеняющихся учебников и соседей, которые отрабатывали ночные заклинания. А библиотека всегда казалась старше всего остального, будто Академию когда-то построили вокруг неё, а потом уже добавили башни, аудитории, столовую и дисциплинарную комиссию.

— Мы идём не в общий зал, — заметила Клякса через несколько шагов.

— Наблюдательная ты моя.

— Мы идём туда, куда тебе нельзя.

— Мне многое нельзя.

— Именно это меня и беспокоит. Тебя запреты не останавливают, они тебя вдохновляют.

Алекс не стал спорить.

В общем зале библиотеки, за высоким столом, дежурила госпожа Таур. Её возраст никто не знал. Студенты спорили, была ли она ровесницей Академии или Академия была построена для того, чтобы госпожа Таур могла где-то хранить книги. Она помнила всех, кто когда-либо брал трактаты без разрешения, возвращал свитки с пятнами от чая или пытался вынести запрещённый справочник под мантией. Алекс искренне её уважал и потому не очень хотел сегодня с ней встретиться.

Он прошёл мимо центрального входа и свернул к боковому коридору.

Клякса остановилась.

— Нет.

— Что нет?

— Всё нет. Коридор нет. Дверь нет. Твоё лицо нет. Особенно твоё лицо. У тебя сейчас такое выражение, как будто ты уже придумал оправдания, но ещё не придумал, как выжить.

— Я просто посмотрю один каталог.

Тот самый, где должна была храниться карточка трактата со знаком, который Ринн так поспешно стёр с доски. Алекс хотел всего лишь убедиться, что не ошибся. По крайней мере, именно так он сформулировал цель ещё до того, как свернул в коридор с тремя печатями.

— Каталоги не прячут за тремя печатями.

— Откуда ты знаешь, что там три печати?

— Потому что ты слишком доволен.

Алекс приложил ладонь к боковой панели двери. Замок был старый, с несколькими слоями защиты. Обычная попытка открыть его силой подняла бы тревогу, позвала бы госпожу Таур, профессора Ринн, декана и, возможно, чью-нибудь давно умершую бабушку, если она имела отношение к библиотечным охранным контурам.

Поэтому Алекс не стал давить.

Он закрыл глаза и осторожно коснулся внутренней структуры замка. Не приказал ему открыться, не сломал, не обманул грубо. Просто на мгновение убедил, что он уже открыт. Что так и было задумано. Что никакого нарушения нет, есть только маленькое недоразумение в состоянии механизма.

Замок щёлкнул почти беззвучно.

Клякса тяжело вздохнула.

— Когда тебя отчислят, я останусь в Академии. Здесь кормят лучше, чем в изгнании.

— Предательница.

— Практичная сирота с улицы.

— Ты с кухни.

— Кухня — это улица с перспективой.

За дверью оказался узкий служебный проход, пахнущий пылью, сухими травами, старой кожей переплётов и чем-то металлическим. Стены здесь были ниже, чем в главных коридорах, свет — слабее, воздух — неподвижнее. Алекс шёл медленно, стараясь не задеть руны на камне. Клякса двигалась рядом бесшумно, хотя обычно предпочитала топать так, чтобы все знали о её недовольстве.

Закрытые фонды Академии не походили на страшные подземелья из студенческих слухов. Там не было черепов, цепей, стен, сочащихся проклятиями, и скелетов магов, которых погубила тяга к знаниям. Хотя, как говорила Клякса, отсутствие скелетов ещё не доказывает безопасность места: возможно, предыдущих любопытных просто тщательно убрали.

Здесь стояли ряды высоких стеллажей, тянувшихся в полутьму. На корешках книг мерцали старые названия, некоторые — на языке, который уже почти никто не использовал. Охранные руны светились низко и ровно, как сонные глаза. В глубине едва слышно потрескивали архивные кристаллы.

Алекс читал названия, проходя вдоль полок.

«Пределы управляемого перехода».

«Ошибки ранней пространственной магии».

«О природе тонких связей».

«Двенадцать случаев исчезновения магов при работе с отражающими сферами».

— Последнее тебе особенно полезно, — сказала Клякса. — Не знаю, как предупреждение или как инструкция.

— Ты сегодня особенно мрачна.

— Я сегодня особенно права.

Алекс остановился у дальней стены.

Там, за узкой аркой, была комната.

На плане закрытого фонда её не было. Во всяком случае, на том плане, который Алекс однажды видел в кабинете младшего хранителя, пока тот спорил с помощником о пропавшем свитке. Комната была маленькая, почти пустая. В ней стоял только узкий стол, а на столе под стеклянным куполом лежал предмет.

Сначала Алекс решил, что это зеркало.

Овальное, в тёмной оправе, размером примерно с ладонь, с поверхностью настолько гладкой, что она не отражала свет, а будто забирала его внутрь. Но чем дольше он смотрел, тем меньше предмет походил на зеркало. У зеркала есть отражение. У этого была глубина. Не видимая, а ощущаемая, как у колодца ночью, когда воды не видно, но ты знаешь, что она там есть.

Клякса не вошла в комнату.

Она застыла на пороге, прижав уши.

— Не трогай.

Алекс обернулся.

В её голосе не было привычной насмешки.

— Ты чувствуешь?

— Да.

— Что?

Клякса медленно повела хвостом, не сводя глаз с овального предмета.

— Оно смотрит.

Алекс хотел сказать, что предметы не смотрят. Это было бы разумно, привычно и в меру снисходительно. Но слова не вышли. Потому что на этот раз Клякса не преувеличивала.

Что-то действительно смотрело.

Не глазами. Не сознанием в обычном смысле. Скорее ожиданием. Предмет лежал под стеклом совершенно неподвижно, но вся комната вокруг него казалась напряжённой, как струна, к которой ещё не прикоснулись, но уже ясно, что она зазвучит.

— Здесь нет таблички, — сказал Алекс.

— Какая жалость. Без таблички опасность, конечно, отменяется.

— Я имею в виду, если бы это было что-то запрещённое…

— Мы в закрытом фонде, Алекс.

— …особо запрещённое, — уточнил он, — рядом была бы печать.

— Или тот, кто это сюда положил, не хотел, чтобы остальные знали, насколько оно запрещённое.

Это было неприятно похоже на правду.

Алекс должен был уйти.

Он понял это ясно. Не испугался, не растерялся, просто понял. Иногда разумные решения приходят вовремя. Их даже можно узнать: они скучны, безопасны и не обещают ничего, кроме спокойного продолжения дня. Сейчас разумное решение состояло в том, чтобы отойти, вернуть всё как было, найти обычный трактат по переходам и сделать вид, что никакой комнаты за аркой он не видел.