Чай в четыре

Громов поставил книгу на стол и подошёл к шкафу у северной стены. На левой дверце виднелась тонкая трещина. Он заметил её вчера, но не рассматривал. Сейчас он наклонился ближе, не доставая лупы. Трещина начиналась у ручки и шла вверх, к углу, изнутри наружу. Громов вспомнил, что изучал распространение трещин в кварце для лекции по минералогии. Он знал, что такая трещина могла появиться, если кто-то тянул дверцу на себя, а не бил по ней. Значит, дверца была заперта, и кто-то пытался её открыть. Или дверца заклинило, и кто-то дёрнул на себя. Пока это была гипотеза. Гипотезы не спорят.

Громов отошёл от шкафа и окинул кабинет взглядом. Всё было на месте: стол, кресло, шкаф, окно, самовар. Но всё казалось немного сдвинутым, как после прохождения кометы, когда орбиты планет остаются прежними, но параметры меняются. Он сел в «Венское» кресло, которое тихо скрипнуло, будто узнало его. Громов посмотрел на стол, на «Оптику», на каплю и на мир, который стал другим.

Вчера он думал, что Павел Андреевич умер от несчастного случая. Но сейчас он понимал, что это был не случай. Он открыл «Оптику» на странице сорок семь и увидел диаграмму преломления света в призме. Луч входил прямым, белым и невидимым, а затем преломлялся на границе стекла и призмы. Свет состоял из лучей разной окраски, которые отклонялись по-разному. Громов знал эту диаграмму наизусть, он рисовал её на доске в пятьдесят восьмом. Павел Андреевич лежал в морге. Утром Андрей сказал: оттуда звонили, привезите документы. Но диаграмма была здесь, на странице сорок семь, и луч всё ещё преломлялся.

Громов закрыл книгу не резко, а спокойно. Переплёт был тёплым от его рук. Он поставил книгу на стол ровно, параллельно краю, и встал. Подойдя к окну, он увидел утренний туман, который лежал на огороде, яблоне и заборе, скрывая всё за собой. Туман был не ночным, а утренним — белым и воздушным. Громов знал, что это не отсутствие видимости, а присутствие воды в воздухе, которая преломляла свет и делала мир мягким. Он стоял у окна и смотрел, как туман поднимается, открывая огород и яблоню. Через полчаса туман рассеется, и мир станет видимым, но не понятным.

Громов записал в блокнот: «15.08, воскресенье. Капля — стадия 3. Чья — неизвестно. Царапина на пальце П.А. — от фольги-закладки; проверено. Трещина шкафа изнутри наружу — дёргали на себя. Волокна пеньки на верхней дуге — верёвка шла через кресло. Кресло на место поставил Андрей. Запах: мокрая трава, пепел, старая бумага. Примечание: лупа работает. Фокусное расстояние не изменилось с 1961 года».

Он закрыл блокнот, положил его в карман и вышел из кабинета. Дверь захлопнулась тихо. Замок у неё был один — внутренняя задвижка; сейчас она болталась, открытая.

Громов шёл по дорожке из красного кирпича, влажной и тёмной. Туман поднимался, а солнце пробивалось сквозь облака, делая свет равномерным. Он шёл медленно, чтобы заметить то, что ускользает, когда бежишь. На крыльце он увидел сухой скрученный чайный лист, тот самый, что был под столом вчера. Милиция вытряхнула чашку на дорожку — ветер листа уже не трогал. Громов поднял лист и положил его в карман, рядом с блокнотом. Всё, что оставляет след, заслуживало внимания.

Туман рассеивался, дорожка становилась светлее. Впереди начинался посёлок, где уже просыпались люди: кто-то топил печь, кто-то ставил молоко на плиту, кто-то кашлял, открывая окно. Громов слышал всё это, но не спешил. Он шёл семнадцать минут вместо двенадцати, потому что воскресенье — это день, когда время течёт иначе, медленнее, как остывающий чай.