Эрозия истины

— Алекс.

Голос Хербста вывел его из лёгкого оцепенения. Посол подошёл не один — рядом с ним шёл Фабрицио Д’Агостини. Вблизи, при естественном свете коридора, итальянский юрист казался ещё более бледным и измотанным. На его правом виске пульсировала тонкая жилка.

— Фабрицио, позвольте представить вам Алекса Корна, — негромко произнёс Хербст, делая шаг в сторону, чтобы не мешать проходящим мимо делегатам. — Тот самый человек, о котором я вам рассказывал на прошлой неделе.

— Рад личному знакомству, мистер Корн, — Д’Агостини протянул руку. Ладонь у него оказалась сухой, узкой и неожиданно сильной. — Посол Хербст уверял, что вы понимаете скрытую архитектуру подобных кампаний лучше, чем кто-либо из ныне живущих аналитиков.

— Я понимаю, что происходит, когда вижу, как целенаправленно строят систему преследования вне правового поля, — ровным тоном ответил Корн, отпуская его руку. — То, что вы рассказали там, за дверями, про Францию и Германию, — это только фасад. Политики не пишут такие законы с нуля. Кто составляет первоначальные списки неблагонадёжных?

Д’Агостини нервно оглянулся на двух охранников в униформе, дежуривших у эскалатора.

— В Италии они пошли ещё дальше, — юрист понизил голос почти до шёпота, придвинувшись ближе. — У нас уже несколько лет действует специальное подразделение полиции. Официально их задача — мониторинг потенциально опасных групп и предотвращение экстремизма. Звучит благородно. Неофициально — их главными и единственными консультантами выступают люди из сети антикультовых организаций. Структур, которые не имеют ни малейшей академической репутации, ни социологического образования.

Итальянец расстегнул замки своего потёртого, видавшего виды кожаного портфеля и извлёк оттуда плотную картонную папку, перетянутую двумя чёрными резинками.

— Это непрерывный, бесконечный поток анонимных доносов. Жалобы рассылаются веером: в полицию, в налоговую, в профессиональные ассоциации. Они методично уничтожают карьеры. Недавно был вопиющий случай с одним известным психологом. Она просто осмелилась публично выступить за необходимость конструктивного диалога с новыми религиозными движениями. На следующий день её бывшие коллеги по институту завалили профессиональную ассоциацию клеветническими жалобами, требуя лишить её лицензии. Это не научная дискуссия. Это систематическая, хорошо финансируемая кампания по тотальной дискредитации любого несогласного.

— И кто именно её финансирует? — спросил Корн, не сводя глаз с папки в руках юриста.

— Вот в этом и кроется самое интересное, — горько усмехнулся Д’Агостини, протягивая папку американцу. Картон оказался неожиданно тяжёлым, его углы слегка истрепались от частого использования. — Я потратил полгода, собирая данные по некоммерческим организациям, которые выступают главными инициаторами этих законов и полицейских расследований по всей Европе.

Корн принял документы, ощущая вес собранной информации.

— Здесь ровно двенадцать НКО, — продолжил итальянец, застёгивая портфель. — Франция, Италия, Бельгия, Латвия. У них разные названия, разные уставы, они публикуют статьи на разных языках. Но если вы внимательно посмотрите на их финансовую отчётность, на составы советов директоров и, что самое важное, на адреса юридической регистрации… Они пересекаются. Это единая, жёстко управляемая сеть. И они получают институциональную поддержку на самом высоком уровне, вплоть до консультативного статуса в структурах Совета Европы.

— Вы пытались передать эти материалы в прессу? — поинтересовался Корн.

— Никто из крупных изданий не хочет браться за эту тему, — Д’Агостини покачал головой. — Любого журналиста, который попытается копнуть чуть глубже официальных пресс-релизов, немедленно обвинят в защите «деструктивных сект» и пособничестве экстремистам. Это идеальный, непробиваемый информационный щит. Они используют базовый человеческий страх за безопасность детей и общества, чтобы заставить замолчать любых критиков.

Хербст посмотрел на циферблат своих часов, слегка сдвинув манжету рубашки.

— Мне пора возвращаться в посольство, предстоит долгий разговор с Вашингтоном. Алекс, машина ждёт тебя на подземном паркинге, уровень Б. Изучи эти бумаги. Мы свяжемся вечером.

Корн молча кивнул, крепче сжимая картонную папку под мышкой.

Чёрный представительский «Мерседес» медленно продвигался сквозь плотный, почти остановившийся брюссельский трафик. Широкие щётки стеклоочистителей ритмично смахивали тяжёлые капли дождя с лобового стекла, размазывая свет уличных фонарей в длинные жёлтые полосы.

Корн сидел на заднем сиденье, включив узконаправленную светодиодную лампу для чтения, вмонтированную в потолок. Тугие резинки на папке сухо щёлкнули, когда он их снял и отложил в сторону. Внутри ровными стопками лежали десятки распечаток из государственных реестров юридических лиц, копии налоговых деклараций, выписки из банковских счетов и сложные схемы связей, нарисованные от руки синей шариковой ручкой на листах формата А3.

Он взял первый лист. Французская ассоциация по защите семей от психологического насилия. Юридический адрес: неприметное офисное здание в тринадцатом округе Парижа. Список учредителей состоял из пяти человек.

Второй лист. Итальянский независимый исследовательский центр по вопросам духовности. Юридический адрес: Рим, небольшая улица недалеко от центрального вокзала.

Третий лист. Бельгийский комитет гражданской бдительности. Адрес регистрации в Брюсселе.

Корн перевернул страницу, углубляясь в сводную таблицу, составленную Д’Агостини. В ней жёлтым маркером были выделены имена учредителей и членов правления. Одни и те же фамилии всплывали в разных странах регулярно. Люди, которые заседали в правлениях парижских НКО, чудесным образом оказывались соучредителями латвийских комитетов и итальянских фондов. Это не было случайным совпадением или обменом опытом между независимыми активистами.

Но внимание бывшего аналитика разведки привлекло другое. Графа с источниками грантового финансирования.

Большинство поступлений шло не напрямую, а через длинную цепочку транзитных счетов, зарегистрированных на неприметные консалтинговые фирмы в Восточной Европе. Суммы были тщательно выверены — небольшие, не привлекающие внимания служб финансового мониторинга и не требующие обязательного декларирования происхождения средств. Десять тысяч евро на проведение семинара здесь, пятнадцать тысяч на издание брошюры там. Но регулярность и синхронность этих платежей поражали воображение.

Шорох переворачиваемой бумаги сливался с монотонным шумом дождя, барабанящего по крыше автомобиля. Корн вытащил из середины папки цветную фотографию, прикреплённую массивной скрепкой к отчёту о международной конференции в Риге, датированному несколькими годами ранее. На снимке плотная группа людей стояла на фоне официального пресс-вола. Знакомые лица респектабельных европейских политиков, некоторых из которых он видел сегодня в кулуарах Европарламента, дежурно улыбались в объектив камеры. А прямо рядом с ними, плечом к плечу, стояли люди, чьи имена числились в списках учредителей этих сомнительных, агрессивных НКО.

Это была не просто разрозненная группа идейных фанатиков, борющихся с ветряными мельницами. Документы ясно показывали тщательно выстроенную, эшелонированную инфраструктуру влияния. Структуру, которая виртуозно маскировалась под низовые инициативы гражданского общества, получая при этом финансирование из единого, глубоко законспирированного источника.

Автомобиль плавно затормозило на очередном перекрёстке. Красный свет светофора тревожно отразился на мокром, блестящем асфальте. Корн смотрел на пересекающиеся линии в схеме, нарисованной Д’Агостини. Двенадцать организаций. Четыре суверенные страны. И один и тот же, до боли знакомый почерк работы с документами и финансовыми потоками, который он не видел уже тридцать лет.

Он медленно перевернул следующий лист, вглядываясь в колонку с банковскими реквизитами консалтинговых фирм. Цифры выстраивались в длинные, безликие ряды, уводящие расследование далеко за пределы безопасных границ Европейского Союза. Механизм, запущенный десятилетия назад, продолжал работать, только теперь его шестерёнки вращались в самом сердце объединённой Европы.

Глава 3. Дело Оксаны Гриценко

Сорок страниц текста, скреплённых дешёвой пластиковой пружиной, лежали на липкой от пролитого сиропа столешнице. Синяя печать организации «Собор» на титульном листе слегка расплылась, словно бумагу уронили в снег перед тем, как принести в эту шумную кофейню на Подоле. За окном гудели трамваи, студенты за соседним столиком громко обсуждали сессию, а здесь, в углу, воздух казался спёртым и тяжёлым.

Оксана Гриценко сидела на самом краю дивана, вцепившись побелевшими пальцами в бумажный стаканчик с чаем. Тонкая, измученная женщина с глубокими тенями под глазами. Её взгляд постоянно метался между лицом Елены Мельник и лежащим на столе документом, словно папка могла в любой момент ожить и укусить.

— Они даже не потрудились изменить шрифт в заголовках, — Елена подвинула к себе распечатку, переворачивая страницу. — «Анализ поведенческих паттернов в малых религиозных группах». И дальше, на двенадцатой странице, ваши домашние встречи для чтения Библии квалифицированы как «признаки деструктивного культового поведения».

Журналистка достала из сумки диктофон, но пока не стала нажимать кнопку записи. Сначала нужно было выстроить доверие.

— Мой бывший муж просто забрал Костю из школы, — голос Оксаны дрогнул, она заговорила быстро, глотая окончания слов. — Я узнала об этом от младшей дочери. Звоню в полицию, а мне там заявляют, что отец имеет такие же права на ребёнка, как и мать. Никакого похищения нет. А через неделю я получаю повестку в суд об определении места жительства сына. И там меня ждёт этот адвокат.

— Адвокат от «Собора»?

— Да. И этот их так называемый эксперт. — Оксана судорожно вздохнула, отпуская стаканчик. — Я видела его впервые в жизни! Откуда этот совершенно незнакомый человек может вообще что-то обо мне знать? Но он стоял там, под присягой, и рассказывал судье, что я нахожусь под психологическим контролем, что я адепт тоталитарной секты. В качестве доказательства они притащили два тома макулатуры. Материалы каких-то своих же конференций, брошюры, изданные их руководителем. Судья смотрел на меня так, будто я преступница.

Елена сделала короткую пометку в блокноте. История складывалась в знакомый пазл.

— Вы пытались оспорить эту экспертизу?

— Я потратила год жизни на суды! — Женщина всплеснула руками. — То мне на новую экспертизу, то справки собирать, то ехать в другой город за бумагами. Они вымотали меня физически и финансово. А бывший муж… Знаете, родственники говорят, он сам стал как зомбированный. Никого не слушает, твердит заученные фразы про «спасение ребёнка от сектантов». И платит этим людям огромные деньги за сопровождение дела. Они превратили мою жизнь в ад, как он и обещал при разводе.

Пальцы Елены скользнули по экрану планшета, выводя из спящего режима заранее подготовленный файл. То, что она собиралась показать, должно было стать кульминацией интервью, связующим звеном для её большого расследования.

— Оксана, посмотрите на это. — Журналистка развернула экран к собеседнице. — Это текст российского закона, принятого в две тысячи шестнадцатом году. Официальный предлог — борьба с терроризмом, хотя реальная террористическая активность тогда шла на спад. А теперь сравните формулировки.

Она положила палец на подчёркнутый абзац на экране, затем указала на открытую страницу заключения «Собора».

— Видите? «Деструктивное культовое поведение», «незаконная миссионерская деятельность вне культовых зданий». Методичка, по которой вас лишили опеки над сыном, почти дословно повторяет этот закон. Целые абзацы скопированы без изменений. Организация «Собор» использует чужую правовую матрицу, чтобы уничтожать людей здесь, в Киеве.

Вместо ожидаемого озарения или возмущения масштабом заговора, лицо Оксаны исказила гримаса глухого раздражения. Она резко отодвинула планшет.

— Какое мне дело до России? — Её голос сорвался на злой, отчаянный шёпот. — Какое мне дело до законов шестнадцатого года и ваших геополитических расследований? У меня ребёнка забрали! Мой сын сейчас живёт с человеком, который запрещает ему общаться со мной, с друзьями, даже в школу нормально ходить не даёт. А вы мне показываете какие-то совпадения в текстах!

— Это важно для статьи, — попыталась успокоить её Елена, чувствуя, как контроль над разговором ускользает. — Если мы докажем, что «Собор» действует по кальке иностранных спецслужб, мы сможем привлечь внимание прокуратуры. Это дискредитирует их экспертизу. Но мне нужно понимать мотивацию вашего мужа. Почему он пошёл к ним?

Оксана скрестила руки на груди, отстраняясь.

— Я же сказала. Он хотел отомстить.

— Месть бывает разной. — Журналистка подалась вперёд, игнорируя предупреждающий блеск в глазах собеседницы. Профессиональный азарт заглушил эмпатию. — Вы упомянули, что он обещал превратить вашу жизнь в ад при разводе. Что стало настоящей причиной разрыва? Были ли там финансовые претензии, которые он теперь пытается решить через шантаж ребёнком? Или кто-то другой?

Звон упавшей чайной ложечки показался оглушительным. Оксана медленно поднялась, её стул с резким скрипом отодвинулся по кафельной плитке.

— Вы ничем не лучше их, — тихо произнесла она, глядя на Елену сверху вниз. — Для них я — строчка в отчёте и повод заработать. Для вас — удобный пример для громкой статьи.

— Подождите, нам нужно подписать согласие на использование цитат… — Елена торопливо потянулась к папке с документами.

Но женщина уже развернулась. Дверь кофейни хлопнула, впустив на секунду гул вечерней улицы, и Оксана Гриценко исчезла в толпе прохожих. На столе остался лежать пустой бланк согласия и остывший чай.

Хрустальные люстры в главном зале резиденции посла Соединённых Штатов отбрасывали тёплый, золотистый свет на полированный паркет. Приём по случаю визита торговой делегации собрал привычную публику: дипломаты, высокопоставленные чиновники министерств, представители международных фондов и горстка избранных журналистов. Официанты в безупречных белых рубашках бесшумно лавировали между группами гостей, предлагая шампанское и миниатюрные канапе.

Елена стояла у высокого окна, выходящего на тёмный сад, и бездумно крутила в руках бокал с минеральной водой. Шум светской беседы сливался в ровный, раздражающий фон. Внутри всё кипело от злости на саму себя. Одно неосторожное слово, один слишком резкий нажим — и она потеряла важнейшего свидетеля.

Тяжёлые бархатные шторы слегка колыхнулись. Рядом материализовался Роберт Хербст. Посол выглядел слегка утомлённым, но его осанка оставалась безупречной.

— Вы выглядите так, словно готовы объявить войну этому бокалу, Елена, — негромко заметил он, останавливаясь рядом и глядя в ту же темноту за стеклом.

— Добрый вечер, господин посол. — Она попыталась изобразить вежливую улыбку, но вышло неубедительно. — Просто неудачный день. Провалила интервью. Слишком сильно надавила на человека, пытаясь вытащить нужные факты.

Хербст понимающе кивнул, делая глоток из своего бокала.

— Факты — упрямая вещь, но люди упрямее. Корн говорил мне, что вы нашли связь между местными экспертизами и старыми методичками.

— Нашла. Текст скопирован практически слово в слово. — Елена обернулась к залу, наблюдая за смеющимися людьми. — Организация «Собор» разрушает семьи, отбирает детей, ломает карьеры, и всё это под видом защиты общества от сект. Но самое страшное — суды им верят. Они приносят эту чушь с синими печатями, и государственная машина берёт под козырёк. Я пыталась объяснить это потерпевшей, показать масштаб проблемы. А она… она просто хотела вернуть сына.

— И вы решили, что её личная трагедия — недостаточно весомый аргумент без геополитического контекста.

Упрёк прозвучал мягко, но попал точно в цель. Елена отвела взгляд.

— Я хотела показать систему.

— Система работает не так, как вы думаете, — Хербст поставил свой бокал на проносимый мимо поднос официанта. — Вы ищете прямые приказы, переводы денег, скопированные тексты. Это всё есть, безусловно. Но это лишь механика. Суть гораздо глубже. Вы читали «Длинную телеграмму» Джорджа Кеннана?

— Документ сорок шестого года, заложивший основу холодной войны? В университете, мельком.

— Напрасно мельком. — Посол заложил руки за спину, его голос стал тише, заставляя Елену прислушиваться. — Кеннан писал о традиционном, инстинктивном для Кремля параноидальном взгляде на внешний мир. О том, что они не могут сосуществовать с центрами силы, которые не контролируют. Но методы изменились. В сорок шестом они строили железный занавес, чтобы не пустить информацию внутрь. Сегодня они используют открытость демократий, чтобы выплеснуть информацию наружу.

Свет от люстр отражался в стёклах очков Хербста, скрывая выражение его глаз.

— Ваша ошибка, Елена, в том, что вы пытаетесь уличить их во лжи. Вы думаете: вот, я покажу, что экспертиза поддельная, что текст украден, и чары спадут. Не спадут. Их цель — не заставить общество поверить в ложь про тоталитарные секты или отравленную воду. Их цель — сделать так, чтобы люди вообще перестали верить во что-либо. Ни судам, ни журналистам, ни соседям. Когда правда и ложь становятся просто двумя равнозначными мнениями в ток-шоу, побеждает тот, у кого больше наглости.

Он достал из внутреннего кармана пиджака плотную визитную карточку из кремовой бумаги. Без гербов, без должностей. Только имя и номер телефона.

— Ищите не того, кто лжёт, — произнёс Хербст, протягивая карточку журналистке. — Ищите того, кому выгодно, чтобы вы перестали различать. Того, кто финансирует этот хаос, оставаясь в тени. Корн знает, как искать такие следы. Позвоните по этому номеру, когда будете готовы сменить оптику.

Посол учтиво кивнул и плавно растворился в толпе гостей, оставив Елену наедине с гулом чужих разговоров и карточкой в руке.

Ночной воздух Киева пах влажным асфальтом. Елена шла по улице Богдана Хмельницкого, не обращая внимания на мелкий, моросящий дождь. Фонари выхватывали из темноты фасады старых зданий, редкие прохожие спешили укрыться под козырьками остановок.

В кармане пальто лежал диктофон с бесполезной записью и смятый, неподписанный бланк согласия.

Слова Хербста крутились в голове, накладываясь на воспоминания о сегодняшнем вечере. Посол был прав. Она вела себя как следователь, а не как журналист. Увидела в Оксане Гриценко не измученную мать, потерявшую ребёнка, а удобный инструмент для доказательства своей теории. Хотела использовать её боль, чтобы ударить по «Собору».

Шаги гулко отдавались в тишине пустеющей улицы.

Организация, написавшая ту экспертизу, действовала точно так же. Для них Оксана тоже была не человеком, а материалом. Способом отработать гонорар бывшего мужа и поставить галочку в отчёте о борьбе с деструктивными элементами.

Елена остановилась у пешеходного перехода. Красный свет светофора расплывался в лужах.

Она испортила единственный прямой источник. Женщину, которая могла бы стать человеческим лицом этого расследования, чья история заставила бы читателей сопереживать, а не просто анализировать сухие факты. И это осознание собственного непрофессионализма, собственной слепоты раздражало её сейчас гораздо больше, чем происки антикультистов или украденные абзацы.

Светофор переключился на зелёный, но журналистка не сдвинулась с места. Она достала из кармана визитку Хербста. Белый прямоугольник слабо светился в полумраке.

Нужно было начинать всё сначала. И в этот раз — не с документов, а с тех, кто дёргает за ниточки, прячась за спинами таких, как бывший муж Оксаны.

Телефон в сумке коротко завибрировал, оповещая о новом сообщении, но Елена не стала его доставать. Она смотрела на цифры на карточке, понимая, что следующий шаг изменит правила игры окончательно.

Глава 4. Метро «Дорогожичи»

«Убери руки от карманов. И телефон достань, положи на гранит, экраном вверх».

Голос прозвучал сзади, почти полностью поглощённый низким, вибрирующим гулом прибывающего под землю поезда. Елена медленно обернулась, стараясь контролировать каждое своё движение. Вестибюль станции метро «Дорогожичи» в вечерний час пик представлял собой хаотичный, непрерывно движущийся водоворот. Сотни уставших после долгого рабочего дня людей спешили к эскалаторам, глухо стучали мокрыми подошвами по серому мрамору, стряхивали холодные капли с раскрытых зонтов. Воздух здесь всегда казался тяжёлым, пропитанным запахом влажной шерсти пальто, пережжённого кофе из автоматов у входа и той специфической, ни с чем не сравнимой подземной сыростью, которая моментально въедается в волосы и одежду.

Дмитрий Панченко оказался другим, чем она ожидала, судя по его резким, самоуверенным и даже наглым сообщениям в защищённом мессенджере. Надвинутая на самые брови тёмно-серая шапка крупной вязки скрывала лоб, а воротник поношенной демисезонной куртки был поднят так высоко, что закрывал подбородок. Его глаза — воспалённые, с явными красными прожилками на белках — непрерывно и тревожно сканировали проходящую мимо толпу.

Журналистка молча вытащила смартфон из кармана и опустила его на широкий парапет у массивной опорной колонны.

— Диктофона нет. Как мы и договаривались. Открытое место, сотни свидетелей.

Дмитрий подозрительно скользнул взглядом по её рукам, затем посмотрел поверх её плеча, туда, где за тяжёлыми стеклянными дверями хлестал косой осенний киевский дождь.

— Если ты притащила за собой хвост, Мельник, я просто развернусь и растворюсь в толпе. И ты никогда в жизни не узнаешь, как именно они делают из абсолютной пустоты главную новость национального масштаба.

— Я пришла одна, — ровным, лишенным эмоций тоном ответила Елена, скрестив руки на груди. — Ты сам выбрал эту станцию и это время. Ты обещал подробно рассказать про схему. Про то, как ваша структура легализует информационные вбросы.

Панченко нервно дёрнул левым плечом, словно пытаясь сбросить невидимую тяжесть. Он придвинулся на полшага ближе.

— Это не просто вбросы, — заговорил он быстро, периодически проглатывая окончания слов. — Забудь это дилетантское слово. Вброс — это когда обиженный подросток пишет на заборе гадость и убегает. То, что делали мы — это высокотехнологичный промышленный конвейер. Ты серьёзно думаешь, что мы сидели в каком-то душном подвале и строчили однотипные комментарии с фейковых аккаунтов, как в четырнадцатом году? Это прошлый век. Сейчас всё работает на совершенно ином уровне. Истинное искусство заключается в отмывании нарратива.

Мимо них с оглушительным грохотом прокатила металлическую тележку уборщица в ярко-оранжевом светоотражающем жилете. Бывший сотрудник «фабрики» вздрогнул всем телом и мгновенно замолчал, провожая женщину параноидальным взглядом, пока она не скрылась за углом газетного киоска.

— Три этапа, — продолжил он севшим голосом, убедившись, что никто из прохожих не обращает на них внимания. — Сначала создаётся так называемый анонимный источник. Это может быть новый канал в Telegram, закрытая группа в социальной сети или профиль на маргинальном форуме. Там публикуется первичный материал. Фотография сомнительного качества, обрывок документа без печатей, гневный эмоциональный пост от имени якобы «очевидца событий» или «разочарованного волонтёра». Это просто сырьё. Само по себе оно не вызывает доверия у нормального, критически мыслящего человека.

Елена коротко кивнула, не перебивая. Механика, о которой говорил посол Хербст на приёме, начинала обретать чёткие, пугающие контуры.

— На втором этапе этот сырой пост подхватывает так называемый «независимый блог» или портал гражданской расследовательской журналистики, — Панченко судорожно потёр переносицу. — У нас была создана целая разветвлённая сетка таких сайтов. Выглядят они потрясающе достоверно. Там есть красивый раздел «Редакция», висят профессиональные фотографии авторов с длинными биографиями. Только эти авторы полностью сгенерированы нейросетью, а их жизненный путь написан нашими копирайтерами. Возьми, к примеру, журналистку из Чехии. Она берет анонимный пост и делает из него глубокую аналитическую статью. Добавляет исторический контекст, виртуозно притягивает за уши реальные факты, задаёт аудитории правильные вопросы. «Почему правительство скрывает от нас правду?», «Кому на самом деле выгодна эта безопасность на бумаге?».

Дмитрий перевёл дух. Шум станции на мгновение полностью поглотил его слова, когда из тёмного туннеля вырвался очередной состав, обдав стоящих на платформе внизу людей потоком тёплого, пыльного воздуха.

— Они структурируют материал так, чтобы он вызывал нужную, заранее запрограммированную эмоцию, — продолжил он, повысив голос. — Страх, гнев, жгучее ощущение предательства со стороны властей. Помнишь недавнюю историю со стрельбой в Европе? Мы создали фейковый Telegram-канал стрелка. Наполнили его постами о том, как он якобы вдохновлялся определёнными западными ценностями. А потом журналистка написала статью, где прямо обвинила государственные институты в бездействии, добавив скрытые призывы расстрелять Палату депутатов. Всё это подавалось под видом комментариев так называемого «героя».