Три правила леса

Яна Дань

Три правила леса

Глава 1

Пролог

Меня зовут по-разному.

Кто шепчет — Чащей. Кто боится — Топью. А старики вроде Игнатия, когда думают, что никто не слышит, называют меня Сторожем.

Я не против. Имена для людей. Я — другое.

Я помню, как под моими корнями хоронили князей. Как по моим тропам бежали от орды и как потом по тем же тропам возвращались с победой. Я видел, как из земли били родники, где раньше текла кровь. И как на месте пожарищ вырастали первые цветы — робкие, тонкие, пахнущие пеплом и надеждой.

Вы думаете, лес — это деревья? Нет.

Лес — это память.

Каждый ваш шаг отдаётся во мне дрожью. Каждый крик, каждый шёпот, каждая слеза — я впитываю их, как дождевую воду. И храню. Иногда вечно.

Я не беру ваших детей. Это говорю сразу. Не надо на меня клеветать.

Я только помню тех, кто зашёл слишком далеко. Кто ослушался, но я не держу их. Они сами становятся частью меня — корнями, ветками, тишиной между птичьими голосами.

Но иногда… иногда я их выпускаю.

Сейчас как раз такое время.

Глава 1

Самые красивые цветы — это те, что растут на поле около леса. Эти цветы совершенно обычные: среди них встречаются и сорняки, и зелёная трава, которую щипают коровы на лугу. Но в этом и заключалась красота летней деревни. Когда Анна приезжала сюда, её волновало только одно — как собрать красивый букет для мамы, не взяв лишние сорняки с букашками.

Деревня Асино спала в колыбели из холмов, как забытая временем открытка. Сбегающие к реке улицы были прочерчены не асфальтом, а утоптанной поколениями землёй — тёплой и упругой даже ранним утром. Дома, преимущественно добротные, стояли, чуть скосившись от старости и собственной уютной тяжести. Их окна, обрамлённые наличниками с забытыми языческими символами — солнцами, дождиками и птицами, — смотрели на мир сонно и мудро. Дым из труб поднимался не столбами, а сизыми ленивыми клубами, растворяясь в прохладном воздухе. Пахло здесь вечностью в миниатюре: дымом берёзовых поленьев, парным молоком, скошенной травой у крыльца и сладковатым дыханием старых яблонь в палисадниках.

Лес около деревни Асино был огромным, но его не боялись даже маленькие дети семьи Соловьёвых, которым было от силы пять лет. Наверное, потому что лес считался чем-то особенным, вроде источника силы. Пока по пузатому телевизору марки «Кварц» передавали, что год выдался не грибным, жители деревни вовсю готовили наваристый суп из свежесобранных лисичек.

Но были у этого леса и свои «правила». Дедушка Игнатий, над которым шутили местные дети, называя его «самым старым грибом деревни», всё время говорил людям, идущим в лес за дарами природы: «Если заблудитесь в лесу, никогда не отзывайтесь не своим именем!» Мужики над ним посмеивались: «Да кому мы нужны, дед? Мы уже старые, нас не утащат».

Иногда казалось, что в этом лесу совсем нет животных — только редкие зайцы, которых видели мужчины, ходившие за грибами. А ещё говорят, в чащобе водится такое, что и зайцы обходят стороной. Но это рассказывали только пьяные старики на лавочке, и им никто не верил. Зато мошек и комаров в лесу было полно, поэтому маленькой Анне не нравилось бывать там подолгу.

Бабушка никогда не брала их в лес после заката. Даже двадцать третьего июня, в ночь на Ивана Купалу, когда вся деревня шла искать цветущий папоротник, Макаровым велели сидеть дома. «Вам туда пока рано», — говорила она, и в её голосе слышалось не «нельзя», а «опасно, а вы ещё не готовы». Аня тогда обижалась. А сейчас думает: к чему готовиться?

***

«Пойдёмте играть на ромашку!» — радостно сказал Максим.

Максим был очень шустрым мальчиком, хоть его не всегда признавали местные мальчишки, которые любили дразнить всех, кто не был на них похож. А Максим и не был похож: он был небольшого роста, в очках, с кудрявыми тёмными волосами. Мальчик рос скромным, поэтому общался только со своими младшими сёстрами.

Компания из троих детей, гулявших каждый день, была очень близка. Самая младшая — восьмилетняя Анна — была живым штормом в миниатюре. Её главной приметой были волосы: чёрные, как ночь в новолуние, тугие, непослушные кудри, которые не брала ни одна расчёска. Из этой тёмной рамы выглядывало лицо фарфоровой куколки: кожа почти прозрачная, молочно-бледная, на которой так отчётливо проступали и румянец от бега, и синяки под глазами от ночных страшилок. На этом фоне особенно поражали глаза — огромные, цвета зимнего льда на первом утреннем солнце: бледно-голубые, почти сизые, с лучистым узором вокруг зрачков. Она была маленькой, но не хрупкой — в её стремительных движениях чувствовалась плотная, пружинистая энергия, как у молодого зверька. Ноги и руки были в вечных ссадинах и царапинах — почётных знаках деревенского лета. Когда она смеялась, что случалось часто и громко, на её щеках появлялись не ямочки, а целые воронки восторга, и казалось, что этот смех вот-вот поднимет её над землёй, как воздушный шарик.

«Догони-ка!» — кричала восьмилетняя Аня, и её чёрные кудри летели во все стороны, как разъярённый воронёнок, пока она носилась по полю за сестрой.

Её двоюродная сестра Ева, старше на год, рядом с бурной Аней казалась стебельком полевого колокольчика — той же хрупкости, но иной, более созерцательной красоты. Её волосы были не просто светлыми, а цвета спелой пшеницы, выгоревшей на солнце до почти белых прядок на концах. Они были прямыми, как водопад, и блестели на свету, как шёлк. Ева часто откидывала их изящным движением головы, которое казалось удивительно взрослым. Черты лица — тоньше и чётче, чем у кузины: высокие скулы, прямой нос, аккуратные бровки-ниточки. Глаза — глубокие, как озёрная вода в ясный день: ярко-голубые, с тёплым сиянием. В её улыбке было меньше безудержной радости и больше лукавства и секрета. Она была худенькой, жилистой и двигалась не столько быстро, сколько точно и плавно, будто даже в игре продумывала каждый шаг. В тишине, слушая очередную страшную историю Максима, она не съёживалась, как Аня, а замирала целиком, становясь похожей на прекрасную настороженную статуэтку, в которой лишь глаза широко открывались, вбирая в себя весь ужас и очарование сказки.

Любимой игрой на «ромашке» у девочек были «резиночки» — незамысловатая игра, где нужно было прыгать на скакалке. А старшему мальчику Максиму больше всего нравилась игра «казаки-разбойники», но для неё требовалось больше людей, а деревенские мальчишки не хотели играть с Максимом — не нравился он им. Так бывает, когда какой-то ребёнок не вписывается в стандарты общества.

А вот девчонок они брали охотно, даже сами прибегали к ним, но Аня и Ева не бросали своего старшего брата, с которым были так близки.

По ощущениям это было давно, хоть и прошло всего семь лет с того самого лета. Анна всё ещё просыпается по ночам в холодном поту из-за кошмаров, только теперь она не бежит к старшему брату, чтобы рассказать об ужасном сне, ведь Максим так и остался маленьким десятилетним мальчиком. Или же нет? Или старший сын семьи Салтыковых жив, просто спрятался от них где-нибудь в другом мире?

***

Ночь. Немного прохладно. Странно, ведь уже май. Но Анну это не волновало — она лежала, думая о завтрашнем дне. Завтра последний экзамен в школе, а потом долгожданные каникулы.

Глава семейства Арсений Николаевич сегодня перед сном зашёл к ней в комнату и, улыбаясь, спросил: «Как думаешь, Ева не замёрзнет в Москве после Стамбула?» После этого вопроса Анна очень обрадовалась, поняв, что её любимая двоюродная сестра приедет к ним.

— Пап, ты серьёзно?! А когда они приедут? А почему они решили приехать? А надолго они приедут? — Анна тараторила так быстро, что Арсению Николаевичу некуда было вставить и двух слов.

Глава семьи хорошо умел скрывать настоящие эмоции, надевая маску радости и безразличия, но даже при его умении девочка заметила, как бегают его голубые глаза. Он точно нервничал. Но Арсений решил оставить все вопросы при себе.

С этим настроем Анна легла спать, но сон не приходил. Она не виделась с сестрой один год — можно подумать, не так много, но девушка никогда не забудет счастливые воспоминания из детства, которых так не хватает в её жизни сейчас: как они делили одну комнату вместе с кузиной, как стояли в углу из-за неубранной комнаты, еле сдерживая смех, а бабушка уже не знала, что делать с такими непослушными детьми. А ещё они постоянно рассказывали друг другу страшные истории — и с ними был третий человек...

Этим летом будет восемь лет, как пропал её брат. Он пропал не так, как пропадают дети, а как-то по-особенному — так казалось Анне. Но на самом деле он ушёл в лес с утра и не вернулся. В тот самый всеми любимый лес, где мужчинам нужно было идти несколько часов вглубь, чтобы увидеть лося. Никто не верил, что мальчика мог утащить кто-то из зверей. Все жители деревни участвовали в поисках Максима, только вот всё безрезультатно. Он просто пропал. Охотничьи собаки будто сами чувствовали беду и изо всех сил пытались найти след. Аня плакала, плакала много — возможно, она выплакала столько, сколько не плакала за всю свою недолгую жизнь. Она чувствовала, что потеряла не просто члена семьи, а частичку себя.

Сейчас Анна уже не плачет. Ведь она уже должна была отпустить эту ситуацию. Но нет — она никогда не забудет своего любимого старшего брата, который в свои десять лет знал очень много страшных историй, до жути пугавших её и Еву, как будто мальчик сам попал в ту страшную историю с лешим, который утащил его в лес. Но он обязательно выберется оттуда и найдёт свою семью. Аня верила в это больше, чем в то, что Земля круглая. Хотя маме с папой она говорила, что уже давно не плачет по ночам из-за Максима. Интересно, они ей верили?

Глава 2

Глава 2

Вера — лучшая подруга Ани. По крайней мере, Ане так казалось.

Раньше они общались хорошо. Даже очень. Смеялись над одним и тем же, делились тайнами, которые никому нельзя было рассказывать. Аня думала, что Вера поймёт её всегда. Что они навсегда.

А теперь — три пропущенных звонка. Аня смотрела на экран телефона и ждала. Ждала, что Вера напишет первой. Напишет хоть что-нибудь: «Прости, я была занята», «У меня проблемы», «Я скучаю». Но экран молчал. И до девушки медленно, но неумолимо доходило: всё не так просто.

Наверное, когда твоя подруга не зовёт тебя на свой день рождения, хихикает за спиной, а потом игнорила неделями — это достаточный знак. Кто есть кто, становится очевидно.

Ане всегда говорили: нельзя держать злость, нельзя копить ненависть. Но иногда так хочется бросить всё и послать всех этих псевдоподруг к чёрту. Почему у одних есть всё, а у других — ничего? Почему одни могут смеяться над кем-то, а другие вынуждены молча глотать обиду?

Наверное, кому-то суждено быть в центре внимания. А кому-то — сидеть в тени, задыхаясь от желания вырваться наружу.

В детстве всё было иначе. У Ани было много подруг. На её восьмой день рождения пришло десять человек. Десять! А теперь она боится, что не наберётся и одного.

Когда всё пошло не так? Когда случилась та трагедия? Когда уехала Ева? Или дело в ней самой? В том, что из энергичной и бесстрашной девочки она превратилась в человека, на которого всем наплевать?

Аня удалила номер Веры. И сразу пожалела — потому что теперь в телефоне не осталось ни одного человека, кто ответил бы ей ночью. Интересно, узнает ли Вера, если Аня исчезнет? Или просто не заметит? «Наверное, не заметит, — подумала Аня. — И это самое страшное».

Она не хотела видеть сестру. И это было самое страшное признание.

Ева — изящная, с безупречными манерами, всегда знающая, что сказать и где промолчать. Даже в старой футболке она казалась картинкой из журнала — лёгкая, воздушная, недосягаемая. Аня — не такая. Не то чтобы она завидовала единственному родному человеку. Просто не хотела слышать, как у кого-то жизнь кипит яркими красками, пока её собственная застыла серой лужицей у порога.

Она достала телефон и открыла старые фото. Вот они с Евой в бабушкином саду — обе смеются, у Евы в волосах цветок, а у Ани размазанная по щеке клубника. Аня провела пальцем по экрану. «Когда мы перестали быть такими?» — подумала она. Ответа не было. Только холодное, липкое чувство внутри — будто что-то важное ускользнуло навсегда.

Аня закрыла глаза. И вдруг поняла: лес уже дышит ей в затылок. Хотя они всё ещё в городе. Хотя до Асино сотни километров. Она почувствовала его запах — сырой, хвойный, с горчинкой прелой листвы. Как будто кто-то открыл окно в другую реальность и забыл закрыть.

***

Аня сидела в машине одна. Родители болтали снаружи о чём-то неважном. Она сжимала телефон, но пальцы помнили не пластик — а ту тёплую, шелковистую землю из сна.

Сегодня ночью она спала всего несколько часов. И ей снова что-то приснилось.

Сон начался не с картинки. С запаха. Летнее тепло. Трава. И пыльца — густая, жёлтая, как мука.

Поле. То самое, у леса.

Но что-то было не так. Ромашки слишком большие. Свет — слишком мягкий, будто солнце светит сквозь мёд. Земля под ногами была тёплой, почти живой — она дышала, пульсировала, как сердце.

И она снова маленькая.

Рядом, спиной к ней, сидел он — Максим.

— Макс? — позвала Аня.

Он обернулся. Очки на нём были не из стекла, а из тёмного камня. Сквозь них она не увидела глаз — только две чёрные бездны, в которых отражалось что-то древнее, страшное.

— Ты помнишь правила? — спросил он. Голос был его — но не его. Слишком ровный, слишком чужой.

— Какие?

— Лесные.

Он встал. Свет начал гаснуть. Ромашки закрылись, как ладони, сжимающиеся в кулаки.

— Первое: не ходи один. Второе: если зовут не своим именем — молчи.

Он шагнул к лесу.

— Третье… — его голос стал тише. — Каждый раз, когда приходишь в гости, нужно что-то оставить.

— Что? — крикнула Аня. Ноги не двигались. Земля держала её, как цепкими корнями.

Он уже стоял на опушке. Тень от деревьев легла ему на лицо, размывая черты.

— То, без чего не можешь жить, — сказал он. — Или кого.

И тогда из леса кто-то вышел. Не зверь. Не человек. Аня не успела разглядеть — только тень, длинную руку, мелькнувший огонёк. Но она почувствовала его взгляд. Тяжёлый, древний, голодный. Он смотрел на неё — и улыбался.

Максим не обернулся. Он смотрел на неё.

— Я не оставила тебя! — закричала во сне уже не маленькая, а пятнадцатилетняя Анна, и от этого крика светящееся поле треснуло, как блюдце. — Я никогда тебя не оставляла!

— А я, — произнёс он так тихо, что это было скорее чувством, чем звуком, — я оставил в этом лесу тебя.

Тень поглотила его полностью. Лес сомкнулся, став сплошной, непроницаемой чёрной стеной. А светящееся поле под ногами Анны рассыпалось в песок. Холодный, колючий, безжизненный. Она начала падать сквозь него в ледяную пустоту.

Аня открыла глаза.

В машине было душно. Родители всё ещё говорили о чём-то за стеклом. Она посмотрела на часы. Спала всего двадцать минут. Аня потёрла ладони — на них не было ни пыли, ни земли. Только память. Но память была слишком яркой для простого сна.

Она выдохнула и посмотрела в окно. Родители всё ещё стояли на улице, о чём-то спорили. Отец размахивал руками, мама качала головой.

«Спорят, как всегда», — подумала Аня. И вдруг поймала себя на том, что не помнит, из-за чего они поссорились в прошлый раз. Детали стирались. Оставалось только чувство — липкое, тревожное, будто она живёт не свою жизнь. Будто кто-то другой дышит за неё, думает за неё, а она просто наблюдает со стороны.

***

Вторник. Обычный ничем не примечательный вторник. Только одно примечательно — сейчас Анна стоит на улице около машины у аэропорта вместе с родителями. Холодный воздух с улицы ударил в лицо, когда они вышли из машины. Анна стояла в метре от родителей, как на краю невидимого уступа, вжав подбородок в шершавый воротник собственного худи.

Её мама, Евгения Кирилловна, невысокая красивая женщина с чёрными волосами и миндалевидными зелёными глазами, немного нервничая, стояла около своего мужа. Арсений Николаевич — с ярко-голубыми глазами, горевшими ожиданием встречи с глубоко любимым братом, и кудрявыми тёмными волосами, слегка взъерошенными. Наверное, подъём в четыре утра не заставляет людей слишком наряжаться, тем более для встречи с родственниками, которые видели наших героев в состоянии намного хуже.

И тут раздаётся звонок телефона: «Мы выходим» — весёлый, ничем не обременённый голос звучит в трубке отца.

Казалось, дядя Андрей слишком жизнерадостен после ночного перелёта. Но он всегда таким был. Дядя Андрей — муж тёти Регины, отец Евы, человек, который умел рассмешить любого, человек-праздник. Аня не помнит ни одного момента, когда дядя Андрей плакал или грустил. Но сегодня, когда он вышел из зоны прилёта, Аня заметила странное. У дяди под левым глазом дёргалась жилка. Он улыбался, но пальцы сжимали ручку чемодана так, что побелели костяшки. Он не хотел сюда приезжать.

Когда дверь распахнулась, первой вышла Ева.

Она вздрогнула — и на секунду замерла на пороге. Её голубые глаза, широкие и бездонные, скользнули по встречающим. В них не было растерянности — был быстрый, оценочный расчёт. Затем походка — не бег, а быстрые, чёткие шаги. Она несла с собой запах другого мира: сладковатой дорогой пудры, самолётного воздуха и чего-то чужого, горьковатого — тоски или разочарования.

Аня не помнила, как двинулась навстречу. Тело сработало на автомате. Она врезалась в сестру, обхватив её так крепко, что костяшки пальцев побелели. Уткнулась лицом, вдыхая тот самый чужой запах, пытаясь найти в нём знакомые ноты детства. Ева ответила объятием — мягким, но непроницаемым. Её ладонь похлопала по спине Ани

ритмично, как по плечу расстроенного ребёнка: жест утешения, но и лёгкого отстранения. Аня подняла глаза и увидела, что взгляд сестры уже поверх её головы ищет и находит взрослых, обмениваясь с ними каким-то беззвучным, понимающим диалогом.

«Она меня не слышит, — поняла Аня. — Она смотрит сквозь меня, как сквозь стекло».

В машине, пахнущей старым кожзамом и кофе, дядя Андрей завёл свой привычный словесный мотор. Его истории лились рекой, заполняя пространство, но Аня ловила только обрывки. Её мозг, измотанный бессонницей, цеплялся за знакомые интонации, в то время как глаза впивались в профиль Евы у окна. Она изменилась. Не просто выросла. В ней появилась невидимая стена, плёнка на взгляде.

В машине разговор шёл сам собой. Отец о чём-то спрашивал дядю Андрея. Тот отвечал — слишком бодро, слишком многословно.

И тут голос дяди Андрея, весёлый и беспечный, прорезал шум двигателя:

— Кстати, Маша, как у тебя дела в школе? Уже все экзамены сдала?

Слово «Маша» повисло в воздухе не ошибкой, а ледяной иглой, воткнувшейся прямо в барабанную перепонку. Аня замерла. Сердце пропустило удар. Она медленно, как в кошмаре, перевела взгляд на отца — тот не моргнул. На маму — она смотрела в окно, делая вид, что ничего не произошло. На дядю Андрея — тот улыбался, но улыбка была слишком широкой, как маска.

Аня почувствовала, как мурашки, острые и колючие, забегали от копчика до самых висков. Она перевела взгляд на сестру.

Та смотрела на неё непонимающим взглядом.

— Ань, ты чего так смотришь? Я же знаю, что у тебя всё хорошо, ты мне сама рассказывала, — сказала Ева, и её голос прозвучал слишком гладко, слишком быстро, как заученная фраза.

«Меня зовут Аня, — подумала Аня. — Аня. Почему он сказал Маша? Она не заметила? Она не поправила? Или… она не знает, как меня зовут?»

Евгения Кирилловна хихикнула — короткий, сдавленный звук, похожий на выдох, пытаясь сгладить паузу.

Анна молчала. Язык будто прилип к нёбу. В ушах зазвенело. Сквозь шум в голове пробился голос дяди Андрея, ставший вдруг неестественно мягким, словно он гладил испуганного зверька:

— Анечка, мне же просто любопытно, мы с тобой год не виделись…

Но Аня уже не слышала. Она чувствовала, как древний, заповедный ужас, пахнущий хвоей и сырой землёй, выполз из щелей её памяти и обнял её за плечи. Лес, тот самый лес, был здесь. Он дышал ей в затылок, он смеялся над ней, он проверял её — помнит ли она правила.

«Не отзывайся не своим именем», — прошептал внутри голос Максима.

Аня закрыла глаза. И когда открыла — мир вокруг неё качнулся. На одно мгновение. Ей показалось, что за окном машины, за серым шоссе, мелькнула фигура. Чёрная, высокая, с длинными руками. Она стояла на обочине и смотрела на них. Смотрела точно на Аню.

Но когда Аня моргнула — фигура исчезла.

«Мне показалось, — сказала она себе. — Просто показалось».

Но внутри, глубоко, она знала: не показалось. Лес нашёл её. Даже здесь, за сотни километров от Асино.

***

— А Регина? — вдруг спросила Евгения Кирилловна, видимо, захотев убрать ту неловкую тишину, что случилась из-за её дочери.

Дядя Андрей замолчал. На целых три секунды. Для человека-праздника это была вечность.

— Она в деревне, — сказал он, не глядя ни на кого. Пальцы снова побелели на руле. — У крёстной. Решила помочь по хозяйству.

— А… — мама хотела спросить ещё что-то, но Ева резко повернула голову от окна.

— Мама не берёт трубку, — сказала она ровно, почти безразлично. Но Аня заметила, как дёрнулся её палец, теребя край ремня безопасности. — Уже две недели.

В машине стало тихо. Даже радио, которое бормотало что-то невнятное, вдруг показалось оглушительным.

— Поэтому мы и приехали, — закончил дядя Андрей. Он улыбнулся. Улыбка не дошла до глаз.

Аня перевела взгляд на Еву. Та смотрела в окно на серое шоссе, и её лицо ничего не выражало. Но пальцы всё ещё теребили ремень. И Аня вдруг поняла: Ева боится. Не так, как она — леса. Она боится другого. Она боится, что мама не хочет возвращаться. Что мама выбрала остаться там, в Асино. Среди тех, кто никогда не уходит.

***

— Нужно ехать туда, — сказал Арсений, и его голос прозвучал жутко спокойно, будто он объявлял о поездке за грибами. — В Асино.

— Я не поеду! — крик вырвался из Анны прежде, чем она успела его обдумать. Он прозвучал громко, резко, почти истерично, разорвав гнетущую тишину.

Ева резко обернулась, и в её широких глазах, помимо обиды, мелькнуло что-то ещё — живой, животный испуг.

— Почему? — выдохнула она.

Аня встретилась с её взглядом и почувствовала, как по щеке скатывается предательски горячая капля. Почему? Потому что Асино — это не просто деревня. Это кладбище её детства, затянутое мхом и тенями. Это поле у леса, где ромашки светились неестественным светом. Это место, откуда не возвращаются. Туда изредка наведывалась только тётя Регина, да и то, как казалось, лишь для того, чтобы в итоге исчезнуть самой.

Аня открыла рот, чтобы сказать «нет», но в этот момент лес внутри неё зашептал. Тихо, настойчиво: «Она не одна. Там, в лесу, она с нами. И ты придёшь. Ты всегда приходишь».

— Я понимаю тебя, Анют, — тихо, без привычной весёлости, сказал дядя Андрей. — Если не хочешь, не надо.

Анна уже открыла рот, чтобы выдохнуть согласие, спасение, «нет». Но её взгляд снова наткнулся на Еву. И она увидела. Увидела не обиду, а немой, отчаянный крик в глубине её слишком взрослых глаз. Беспомощность. Ту самую, что когда-то была в её собственных, восьмилетних. И этот беззвучный крик пересилил леденящий страх. Он был сильнее призраков леса.

Она не могла отказать. Не ей. Не сейчас.

— Хорошо, — прошептала Аня. — Я поеду.

В её голосе не было ни радости, ни решимости. Только тихая капитуляция перед долгом, который казался страшнее любого кошмара.

Ева вздохнула — коротко, облегчённо. И в этом вздохе Аня услышала то, что не могла услышать раньше: Ева боялась не за себя. Она боялась, что Аня останется одна. Что она уедет, а Ева останется там, в лесу, навсегда. И, возможно, уже не вернётся.

***

Аня смотрела на сестру и вдруг подумала: «А что, если я больше никогда её не увижу?» И эта мысль оказалась страшнее всего леса.

Где-то за окном мелькнула тень — чёрная, высокая, с длинными руками. Она стояла на обочине и смотрела на машину. Улыбалась. И Аня знала: Лес ждал её. Он всегда ждал. Все восемь лет.

Что изменилось в этой версии

Что было Что улучшено