Маг, разрывающий на куски

— Будет сделано.

— Во-вторых, — продолжал Артём, его ум уже работал, выстраивая оборону, — создаём оперативный штаб по кризису. Подключаем Имперскую Стражу, городскую охрану, службы жизнеобеспечения. Разрабатываем и внедряем протоколы обнаружения и безопасного уничтожения этих... существ. Называем их как-нибудь. Для отчётов. «Флора-агрессоры»? «Магофлора»?

— «Вредители» слишком мягко, — мрачно пошутил Иллидан. — «Энты»?

— Пока пусть будут «Энты», — согласившись отрезал Артём. — Чтобы не сеять панику, да и звучит не так угрожающе, почти сказочно. В-третьих, и это главное: абсолютная секретность. Никакой информации в народ, в прессу, даже в нижние звенья охраны без нашего прямого приказа. Паника убьёт нас быстрее, чем эти цветы. Но при этом — тотальная готовность. Город должен быть начеку, но не знать, почему именно.

— Сложная задача, — заметил Иллидан. — Люди уже видят, находят...

— Тогда объясняем это как... временную магическую аномалию, последствие юбилейного Выброса, — быстро нашёл решение Артём. — Скажем, что Академия работает над решением, просим граждан сообщать о странных растениях и не приближаться к ним. Это вызовет обеспокоенность, но не истерику.

— Принято.

— И последнее, — голос Артёма стал тише, но весомее. — Мне нужен доступ ко всем архивам. Ко всему, что у нас есть о состоянии Великого, о природе Выбросов, о самых ранних теориях происхождения магии. К запретным свиткам, если такие есть. К воспоминаниям старейших магов, которые ещё помнят мир до катастрофы. Если причина там — мы должны это знать.

Иллидан снова кивнул, но в его глазах мелькнуло сомнение.

— Запретные архивы... доступ к ним может дать только личное разрешение Совета Старейшин. И даже тогда... некоторые знания считаются слишком опасными.

— Тогда я поговорю со Старейшинами, — без колебаний сказал Артём. — Сейчас не время для табу и страха перед знаниями. Мы стоим на пороге войны за само наше существование. И я не намерен вступать в неё слепым.

Он встал, показывая, что встреча окончена. Иллидан тоже поднялся, собрал свой бумажный отчёт.

— Я пришлю тебе полный цифровой отчёт через час, как только данные с полигона будут обработаны, — сказал он, направляясь к двери.

— Иллидан, — остановил его Артём. Старый архимаг обернулся. — Спасибо. За быстроту. За ясность. Держись. Нам предстоит долгая и тёмная ночь.

— Мы переживали и не такое, Артём, — попытался улыбнуться Иллидан, но улыбка вышла кривой. — По крайней мере, на этот раз враг не стирает города в ничто и не взламывает наши сети. Он просто.... хочет отобрать у нас дом. И... Советую тебе поговорить с Марфой. Это по её части. И с Климовым. Сейчас великий может быть нужен нам, как никогда в последние годы.

Он вышел, и тяжёлая дверь кабинета беззвучно закрылась за ним.

Артём остался один. Тишина снова обрушилась на него, но теперь она была совершенно другой — не покоем власти, а гробовой тишиной перед бурей. Он подошёл к окну, упёрся ладонями в холодный, иллюзорный «подоконник» и посмотрел на звёзды.

Что же ты наделал? — мысль была обращена не к Иллидану, не к учёным, не к какой-то абстрактной силе. Она была обращена туда, в высь, в недра, в самую сердцевину магического поля, где, как он верил, всё ещё пребывала та самая Воля. — Ты хотел защитить нас. Дать нам законы. Порядок. Ты отрезал нам руки, чтобы мы не убили себя сами. Но что теперь? Ты заснул? Ушёл? Почему говоришь только с Климовым? Или... это тоже часть плана? Новая строгость? Очищение от слишком избалованных детей?

Ответа, конечно, не последовало.

Только тишина. Та самая, сорокалетняя тишина.

Внезапно его взгляд упал на небольшой горшок с декоративным папоротником, стоявший на полке у стены. Растение было обычным, неагрессивным, выращенным в оранжереях Академии. Оно спокойно шевелило листьями в потоке воздуха от вентиляции.

Артём подошёл к нему, задумчиво наблюдая за безмятежным покачиванием вай. Он протянул руку, чтобы дотронуться до листа... и замер. Глупая, иррациональная мысль: а что, если оно уже заражено? Что, если завтра утром этот безобидный папоротник выстрелит в него кислотой или опутает ядовитыми усиками?

Он с силой сжал кулак и опустил руку.

НЕТ. Не сейчас. Ещё нет.

Он вернулся к столу, активировал магический коммуникатор. Над столом возникла голограмма — лицо Софии, озабоченное и усталое.

— Арти? Что случилось? Иллидан только что пронёсся по коридору, как ураган, с лицом... Боже, что такое?

— Собери экстренный малый совет, — сказал Артём, не отвечая на вопрос прямо. — Ректоров ключевых кафедр: биомагии, защиты, стихий, големики. Через час в центральном зале. Тема: новая угроза биологической безопасности.

В голограмме лицо Софии побледнело.

— Артём... что нашли?

— Наш дом, дорогая, — тихо ответил он, глядя в её синие, полные страха глаза. — Похоже, наш дом решил, что ему лучше без нас. Готовься. Что-то начинается. И предупреди детей.

Он отключил связь. Голограмма погасла.

Артём остался сидеть в своём огромном, но таком тихом кабинете, в сердце Колизея, в центре идеального города, под защитой золотого купола. Но впервые за многие десятилетия он почувствовал себя не защитником, а осаждённым. Стены его крепости не рушились под ударами врага. Они прорастали им изнутри.

Он взял со стола холодный кристалл-накопитель, в котором только что получил предварительные данные от Иллидана. На его гладкой поверхности отражалось его собственное лицо — всё ещё молодое, сильное, но с глазами, в которых поселилась тень грядущей бури.

Знаю, — снова мысленно повторил он слова, сказанные Иллидану.

И на этот раз это «знаю» звучало как клятва. Клятва сражаться. Даже если врагом окажется сама земля под ногами. Даже если это будет последней битвой.

Глава 6

Бетонные катакомбы под Колизеем были не просто укрытием. Они были памятью. Памятью о том мире, которого больше не существовало — мире стали, бетона, тревожных ламп и вечного гула генераторов. Мире, который пытались воспроизвести в первые десятилетия после Катастрофы, пока не поняли, что магия может дать больше, чем просто имитацию старого.

Климов шёл по этому миру-призраку, и каждый его шаг отдавался в пустоте многократным эхом. Его чёрные, идеально отполированные ботинки ступали по пыльному бетону, оставляя чёткие следы в слое вековой пыли. Он не пользовался здесь магией для уборки. Это место должно было оставаться таким — могилой старой эпохи, вечным предостережением и напоминанием.

За прошедшие сто лет он стал походить на чёрного ястреба.

Высокий, сухой, с плечами, немного ссутулившимися под невидимым грузом, но не от слабости — от привычки вжиматься в себя, концентрировать силу. Его чёрный костюм, простой по крою, сидел на нём идеально и небрежно одновременно, как вторая кожа, не стесняющая движений и не привлекающая лишнего внимания. А взгляд... Взгляд пробирал до костей. Он прошёл через ад Бункера номера 5, через рождение Империи, через десятилетия администрирования целого мира. Он видел, как рождались и умирали поколения, как идеалы обрастали бюрократией, как вера становилась догмой. И теперь он смотрел на мир не как на собрание людей, а как на сложный механизм. Винтики. Шестерёнки. Процессы. И, увы, будущих мертвецов — потому что даже в самом совершенном механизме детали изнашиваются и подлежат замене.

Он опускался всё ниже. Лифты здесь не работали уже семьдесят лет — Великий приказал отключить всё, что могло его потревожить. Климов шёл по лестницам, спиралям, пандусам, уходящим в самое нутро планеты. Постепенно исчезали даже следы старого освещения — лампы, когда-то горевшие тусклым жёлтым светом, теперь были разбиты или просто истлели. Тьма сгущалась, становилась абсолютной, живой, почти осязаемой.

Но глаза Климова лишь вспыхивали в темноте холодным стальным блеском. Не магия, не заклинание. Просто взгляд человека, который слишком долго смотрел в бездну и научился видеть в ней то, что скрыто от других. Он шёл вперёд, не замедляясь, не спотыкаясь, словно прекрасно видел каждую трещину в бетоне, каждый обвалившийся кусок штукатурки, каждый ржавый болт в давно не работавшей системе вентиляции.

Часы сливались воедино.

Время в катакомбах текло иначе — густо, медленно, словно патока. Здесь не было суток, не было смены дня и ночи. Только вечный полумрак и тишина, нарушаемая его шагами и редким падением капель воды где-то в отдалении.

Наконец он дошёл до конца. Последний коридор, вырубленный уже не в бетоне, а в сплошной скальной породе. Стены здесь были гладкими, будто выжженными чудовищным жаром.

Воздух стал другим — густым, тяжёлым, насыщенным чем-то, что щекотало ноздри и заставляло кожу покрываться мурашками.

Мана.

Не та лёгкая, послушная энергия, что наполняла улицы столицы. Здесь она была дикой, концентрированной, зловещей. Как будто он спустился не в бункер, а в сердце вулкана, который только притворяется спящим.

В конце коридора стояли двери. Не стальные, не бронированные. Просто огромные каменные плиты, вырезанные из цельного гранитного монолита. На них не было ручек, замков, даже петель — издалека они и вовсе казались частью самой скалы. Но Климов знал, как их открыть.

Он подошёл вплотную, упёр ладони в холодную, шершавую поверхность. Камень был тёплым на ощупь, почти живым.

— Только я, — тихо сказал он, не зная, слышит ли его тот, кто был по ту сторону. — Климов.

И мир вокруг вздрогнул.

Сначала это был лишь лёгкий ветерок, поднявший пыль с пола. Потом полы его длинного чёрного пальто затрепетали, словно на него дунули из гигантских мехов. Воздух загудел низко, на грани слышимого, и по стенам, потолку, самому телу Климова пробежали тысячи золотых искр. Они вырывались из мельчайших трещин в камне, из самой толщи дверей, танцевали в воздухе, сливались в сияющие нити, которые тянулись к его рукам.

Но это была не атака. Это было... признание. Приветствие. Его проверяли, и он проходил проверку.

Руки Климова на каменной поверхности вдруг напряглись. Дряблые, уже далеко не молодые мышцы под тонкой кожей и тканью костюма внезапно вздулись, извились, будто под ними закопошились и переплелись тысячи живых червей. Это было страшно и неестественно — тело старого администратора, не мага по призванию, вдруг наполнилось грубой силой, которую он черпал не из магии, а из самой своей воли, из ста лет беспрерывной службы, из связи с тем, что было за дверью.

Каменные плиты дрогнули. Раздался скрежет, которого не должно было быть — граниту не полагалось скрипеть. Но он скрипел, стонал, сопротивлялся. Климов вцеплялся пальцами в малейшие неровности, его суставы белели от напряжения. Вены на лбу и шее вздулись синими жгутами...

И двери поддались.

Не плавно, не торжественно. С тяжёлым, утробным рёвом они распахнулись внутрь, откинувшись, словно плиты склепа. И из открывшегося прохода хлынула волна тепла и ослепительного золотого света. Климов на мгновение зажмурился, а потом заставил себя открыть глаза.

Перед ним была комната. Если это можно было назвать комнатой.

Помещение было квадратным, в ширину и длину метров тридцать. Стены, пол, потолок — всё тот же голый, оплавленный по краям бетон. Никакой мебели. Никаких украшений. Никаких следов жизни. Только в самом центре, на идеально ровном, отполированном до зеркального блеска полу, стоял одинокий простой деревянный табурет. Тот самый, который Климов помнил ещё со времён бункера — грубо сколоченный, с потёртым сиденьем.

А на нём сидел Великий Хозяин.

Он сидел, склонив голову, будто в глубокой задумчивости или сне. Его глаза были закрыты, длинные тёмные ресницы отбрасывали тени на бледные, идеально гладкие щёки. Губы, тонкие и выразительные, были плотно сжаты в одну напряжённую белую полосу. Он был одет просто — в тёмные брюки и простую рубашку без рукавов, и эта простота в таком месте выглядела более царственной, чем любая мантия.

Но вокруг него... вокруг него бушевал ад.

Нет, не просто ад. Нечто большее...

Воздух в комнате дрожал, искривился, как над раскалённым асфальтом. От тела сидящего исходило сияние — не просто свет, а плотная, текучая субстанция чистого золотого пламени. Она пульсировала, дышала, перекатывалась волнами, то сжимаясь вокруг фигуры в плотный кокон, то вырываясь наружу языками огня, которые лизали стены, оставляя на бетоне новые оплавленные следы.

И в этом сиянии плавали сгустки более тёмной, почти чёрной энергии, искры чистого белого света, мерцающие руны, которые рождались и умирали за доли секунды. Это была магия в её самом чистом, самом необузданном, самом тираническом виде. Она подчиняла себе саму реальность, заставляя пространство комнаты трещать по швам. Климов видел, как в углах помещения воздух мерцал и рвался, открывая на мгновение картины чего-то иного — то вспышку звёздного неба, то вид выжженной пустоши, то просто хаос первозданного света.

Это была мощь, которая могла создавать миры. И которая сейчас была заточена в бетонной коробке под землёй, потому что её носитель не выпускал её на волю.

Климов сделал шаг вперёд. Его подошвы зашипели, касаясь раскалённого пола. Магическое пламя облизнуло края его пальто, и ткань начала медленно тлеть, испуская едкий запах гари. Он не обращал внимания. Он шёл к центру, к тому, кого когда-то знал как Первого Мага. Человека, который спас его и остатки его людей. Человека, который стал богом. И который теперь был самым одиноким существом во вселенной.

Он остановился в двух шагах от табурета. Сияние обжигало кожу его лица, но Климов не отводил взгляда.

И тогда ОН открыл глаза.

Этого нельзя было описать словами.

Это не было просто открытием век. Это было рождением двух солнц в человеческих глазницах.

Веки откинулись, и Климов увидел... не глаза. Он увидел две вращающиеся, бушующие сферы магмы и чистого золотого света.

В них не было ни зрачков, ни белков — только бесконечная глубина ядерного огня, сжатая в форму, напоминающую человеческий орган зрения. От них исходил жар и свет такой интенсивности, что Климов инстинктивно прикрыл лицо рукой, чувствуя, как его сетчатка отзывается пульсирующей болью даже сквозь сомкнутые веки.

Температура в комнате подскочила на добрых тридцать градусов в одно мгновение. Воздух затрещал, зашипел. На стенах выступили капли расплавленного бетона, которые тут же и испарялись. Пальто Климова вспыхнуло по краям, и он сбросил его одним резким движением, отшвырнув в сторону, где оно мгновенно превратилось в горстку пепла.

Великий выглядел молодо. Ужасающе молодо. Богоподобно. Ни одной морщинки, ни одного следа времени на лице, которое казалось высеченным из мрамора. Но в этой молодости была не жизнь, а застывшая вечность. Вечность, которая медленно сводила с ума своего носителя.

Климов, не отводя взгляда от этих двух солнц, медленно, с величайшим почтением, опустился на одно колено. Камень пола начал жечь кожу через ткань брюк.

Долгое молчание повисло между старыми знакомыми. Только гул магического шторма и шипение испаряющейся влаги прерывали её.

Потом раздался голос. Он не вышел из губ Великого. Он возник прямо в сознании Климова, в самой ткани воздуха, в вибрации пламени вокруг. И голос этот был... усталым. Невероятно усталым.

— Зачем ты пришёл, Климов?

Администратор поднял голову. Его лицо, обожжённое жаром, было серьёзным, но не раболепным. Он никогда не раболепствовал. Даже перед богом.

— Первый, — сказал он, и его собственный голос после того божественного звучания показался хриплым, убогим. — Народ волнуется за тебя. Очень сильно.

Солнца-глаза прищурились. От этого жеста по комнате пронёсся вихрь, сбивший Климова с колен.

Человек упал на спину, но тут же поднялся, отряхиваясь.

Великий устало вздохнул. Это было простое движение грудной клетки, но от него в комнате образовалась ударная волна. Климов почувствовал, как его пронзает до костей ужасающе плотный, почти материальный поток магии. Она вливалась в него через поры, через лёгкие, через глаза. Она была тёплой, сладкой, невероятно могущественной — и абсолютно чужеродной. Его собственная, скромная магическая сущность, развитая за десятилетия службы, взвыла в протесте, пытаясь отторгнуть этот океан силы. Он почувствовал, как его разум затуманивается, как воля начинает растворяться в этом золотом море. Как хочется просто... подчиниться. Отдаться. Стать частью этого величия.

С великим усилием он вырвался из этого состояния, отползая на шаг назад. Края его рубашки и брюк начали медленно тлеть.

— Климов, — голос в его голове прозвучал чуть резче. — Ты и так знаешь, почему я не могу вернуться сейчас.

Администратор стиснул зубы, заставляя себя думать ясно. Это была его работа. Его долг. Даже перед богом.

— Но... люди боятся! — выдохнул он. — Выбросы становятся сильнее. Появляются слухи. Некоторые уже говорят, что ты... что ты оставил нас. Что ты умер. Что купол рухнет без твоей воли! Им нужен хотя бы знак, Первый! Хоть что-то!

— КЛИМОВ.

Одно слово. Одно слово, произнесённое без повышения тона, ударило Климова, как пощёчина. Он отлетел назад, ударился спиной о раскалённую стену и с подавленным стоном сполз на пол. На его спине остался обугленный след от сгорающей ткани и кожи.

А взгляд... Взгляд этих немыслимых глаз прожигал его насквозь. Не метафорически. Климов буквально почувствовал, как сияние проникает сквозь его плоть, просвечивает кости, касается самой души. И в этом касании не было гнева. Была лишь... бесконечная, усталая печаль.

— НЕ ЗАСТАВЛЯЙ МЕНЯ ПОВТОРЯТЬ.

Каждое слово падало, как молот.

— МОЯ МАГИЯ... В ВЫСШЕЙ СТЕПЕНИ ТИРАНИЧНА. ОНА ПОДЧИНЯЕТ СЕБЕ ВСЁ ВОКРУГ. НЕЗАВИСИМО ОТ МОИХ ЖЕЛАНИЙ.

Великий сделал паузу, и его голос в сознании Климова стал чуть тише, но от этого не менее весомым.

— И ЛЮДИ — НЕ ИСКЛЮЧЕНИЕ.

Климов, всё ещё сидя на полу, поднял голову. Он видел не гневного бога. Он видел... страдающее существо. Существо, которое боится собственной тени. Вернее, собственного света.

— Я НЕ ХОЧУ ДЕЛАТЬ ЛЮДЕЙ СВОИМИ РАБАМИ, — продолжал голос, и в нём впервые прозвучала настоящая, человеческая боль. — НЕ ХОЧУ ПОДЧИНЯТЬ ИХ ВОЛЮ. Я ВИДЕЛ, К ЧЕМУ ЭТО ПРИВОДИТ. ВИДЕЛ, КАК ВЕРА ИСКАЖАЕТ, КАК ПОКЛОНЕНИЕ РАЗРУШАЕТ. Я БЫЛ НА ГРАНИ ЭТОГО САМ. НО... — пауза стала ещё длиннее, — НО Я НЕ МОГУ ВЕЧНО СДЕРЖИВАТЬ СОБСТВЕННОЕ МОГУЩЕСТВО. НЕ ПОЛНОСТЬЮ. Я СТАЛ СЛИШКОМ СИЛЁН, МОЙ СТАРЫЙ ДРУГ... СЛИШКОМ СИЛЁН, ЧТОБЫ ЖИТЬ СРЕДИ ЛЮДЕЙ.

Великий вдруг обмяк на своём табурете. Его плечи ссутулились, голова опустилась. И впервые за всё время Климов разглядел детали, которые раньше скрывало сияние. Огромные, синие, почти чёрные круги под глазами. Лёгкая дрожь в пальцах, сжатых в кулаки на коленях. Напряжённые жилы на шее. Этот богоподобный юноша был измождён до предела. Он не спал. Он не отдыхал. Он вел непрерывную, титаническую войну с самим собой.

— Климов, — голос стал почти шёпотом, но от этого не менее ясным. — Ты не хуже меня знаешь, что это вынужденная мера. В последние годы... я стараюсь спать раз в месяц. Или того реже. Позволяя себе жалкие часы расслабления, истинного покоя. Потому что иначе... — он поднял голову, и в его горящих глазах Климов увидел настоящий, животный страх, — иначе моя сила, лишённая контроля, снова начнёт подчинять. Расползаться. Искать сосуды. Находить слабые умы и вплетать их в свою сеть. Я чувствую это каждый раз, когда моё сознание хоть на секунду отключается. Как магия начинает жить своей жизнью. Как она тянется к людям, к животным, даже к камням... и делает их продолжением меня. Моими глазами. Моими руками. Моими рабами.

Климов молча кивал, поднимаясь с пола. Боль от ожога на спине была острой, реальной. Она помогала держаться в сознании.

— Знаю, — хрипло сказал он. — Люди сейчас называют это выбросами. Когда магия на улицах начинает искрить, големы замирают... Все думают, это просто... побочный эффект.

Великий также молча кивнул в ответ. Простой человеческий жест, который выглядел так странно в этом котле божественной мощи.

— И это знаю, мой старый друг. — Он снова вздохнул, и пламя вокруг него взметнулось к потолку, опалив бетон. — Как знаю... и про энтов.

Климов замер. Потом его глаза вспыхнули надеждой, и он сделал шаг вперёд.

— Так значит, ты... ты знаешь, что происходит! Ты можешь...

— НЕТ.

Голос снова стал железным, отсекая надежду на корню. Великий поднял руку в предостерегающем жесте, и Климов увидел, как пальцы его бывшего повелителя дрожат от напряжения.

— Я МОГУ ПОЗВОЛИТЬ СЕБЕ ЛИШЬ МИНИМАЛЬНОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО. И ИЗДАЛЕКА. ЧЕРЕЗ СЕТЬ. ЧЕРЕЗ КАНАЛЫ, КОТОРЫЕ Я ПРОЛОЖИЛ СТОЛЕТИЕ НАЗАД. Я... — он замялся, и в его голосе снова прозвучала эта страшная, божественная усталость, — НЕ СМОГУ ЗАЩИЩАТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ЛИЧНО. НЕ СЕЙЧАС.

Его сжатый кулак ударил по собственному колену, и от удара по комнате прошла волна, от которой в бетоне пошли трещины.

— ЕСЛИ Я ХОТЬ НА МГНОВЕНИЕ НЕ СДЕРЖУСЬ... ЕСЛИ ДАМ ВОЛЮ СВОЕЙ ПОЛНОЙ СИЛЕ... ВСЁ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО НА ПЛАНЕТЕ МГНОВЕННО СТАНЕТ МОИМИ БЕЗВОЛЬНЫМИ РАБАМИ. Я ВИДЕЛ ЭТО В СВОИХ КОШМАРАХ. Я ЧУВСТВОВАЛ ЭТО НА ПРАКТИКЕ, КОГДА ЕЩЁ ПЫТАЛСЯ ЖИТЬ СРЕДИ ВАС. КАК ИХ ВОЛЯ ТАЕТ, КАК ИХ ЛИЧНОСТИ РАСТВОРЯЮТСЯ В МОЁМ СВЕТЕ. Я НЕ ГОТОВ ПРИНЯТЬ ЭТО. НЕ ГОТОВ ПРИНЯТЬ ТАКУЮ ЦЕНУ.

Он посмотрел прямо на Климова, и в его глазах-солнцах было столько муки, что старому администратору стало физически больно.

— Я НЕ ХОЧУ БЫТЬ БОГОМ, КЛИМОВ. Я ХОЧУ БЫТЬ ГАРАНТОМ. НО МОЯ СИЛА... ОНА САМА РЕШАЕТ, КЕМ МНЕ БЫТЬ. И СЕЙЧАС ЕДИНСТВЕННЫЙ СПОСОБ НЕ СТАТЬ ТИРАНОМ ДЛЯ ВСЕГО ЖИВОГО — СИДЕТЬ ЗДЕСЬ. В ЭТОЙ КОРОБКЕ. И ДЕРЖАТЬ ВСЁ В СЕБЕ.

Климов мрачнел с каждой секундой. Его ум, всегда искавший решения, натыкался на стену. Абсолютную. Непреодолимую. Как можно бороться с угрозой, если твоё главное оружие само по себе является угрозой?

— Мы... — он начал и замолчал, подбирая слова, но нашлись только правдивые, страшные. — Мы можем не справиться, Первый. Эти растения... энты. Они появляются везде. Они умны. Координируются. Их магия... она другая. Дикая. Мы не понимаем её. А они понимают нас слишком хорошо. Они знают, как нас убивать.

Он ждал ответа. Мольбы. Гнева. Хоть чего-то.

Но вместо этого раздался ГРОХОТ.

Оглушительный, яростный, рвущий барабанные перепонки. Климов инстинктивно пригнулся, прикрыв голову руками.

И увидел.

Правая рука Великого, всё ещё сжатая в кулак на колене... изменилась.

Не плавно. Не магически. С отвратительным, влажным хрустом ломающихся и перестраивающихся костей, с рёвом рвущихся мышц и кожи. Из плеча, из локтя, из самого кулака вырвалось чёрное, блестящее, хитиновое нечто. Паучиная лапа. Огромная, толщиной в ствол дерева, покрытая костяными шипами и испещрённая трещинами, из которых сочилось золотое сияние. Она вытянулась, как плеть, и с чудовищной силой вонзилась в бетонную стену справа от Великого.

Бетон в месте удара даже не треснул. Он испарился. Лапа прошла сквозь него, как нож через масло, углубившись на добрых пять метров в скальную породу, оставив после себя идеально круглый, оплавленный туннель. От удара по комнате прокатилась волна пыли и обломков. Климову пришлось закрыть лицо рукавом.

Великий даже не дрогнул. Он просто сидел, глядя на свою преобразившуюся конечность с выражением... что это было? Отвращение? Усталость? Привычка?

— Видишь? — его голос прозвучал в сознании Климова, и теперь в нём не было ничего, кроме ледяной, абсолютной горечи. — Даже в состоянии бодрствования... даже при максимальной концентрации... она вырывается. Части меня. Воспоминания о том, кем я стал в битве с Вэем. О той... форме. Они живут во мне, Климов. И иногда... они хотят наружу.