«Пропущенные через сердце»

«Пропущенные через сердце»

Глава 1 Зимнее разочарование

Дисклеймер: Все истории в данном сборнике вдохновлены реальными событиями и судьбами людей, с которыми автора сводила жизнь. Однако в целях защиты конфиденциальности все имена, фамилии, даты, возраста, семейные детали и места действия были изменены. Любые совпадения с реальными людьми являются абсолютно случайными.

Час ночи. Два. Три.

Я сидела в вестибюле санатория, сжимая в руке телефон, и в сотый раз набирала номер Лили. «Абонент временно недоступен». Бездушный механический голос в трубке подливал масла в огонь. Две мои девчонки — Лиля и Маша — исчезли в чужом курортном городе посреди ночи, и я не знала, что делать.

Рядом со мной сидели несколько старших ребят-студентов. Они не легли спать, видя моё состояние. Кто-то принёс валерьянку. Кто-то молча клал руку мне на плечо. А я сидела и думала: если с ними что-то случилось — я не прощу себе этого никогда.

Администратор на ресепшене лишь равнодушно пожала плечами: «Мы, конечно, можем вызвать полицию, но поиски начнут только спустя сутки. Ждите».

Это был последний день поездки. Десять дней на море — путёвки, которые руководство выделило для наших студентов-сирот. Десять дней южного воздуха, тёплого ветра и иллюзии, что всё в порядке. И вот всё рушилось в одну ночь.

Я тогда только-только пришла работать в колледж после института. Совсем молоденькая, неопытная девчонка. Меня зовут Регина Викторовна, и за пять лет работы через моё сердце прошли десятки казённых судеб. Было всё: тихие трагедии и моменты абсолютного счастья, жестокие уроки человеческой неблагодарности и редкие, драгоценные победы. Но первой историей, которой я хочу открыть этот сборник, стала именно та ночь — потому что с неё всё началось.

Направление нашего колледжа было сугубо мужским, учились у нас в основном мальчишки. Девочек в моей группе было немного. И если уж говорить по душам — рассказать я хотела бы о Лилии Воробьёвой. Потому что с ней у меня сложилась особенная, почти сестринская связь.

В силу моего возраста она увидела во мне сестру. И, оставшись без родительского тепла, быстро разглядела во мне близкого человека. Лилия часто приходила ко мне в кабинет, просто сидела рядом, делилась девичьими мыслями. Скажу честно: я в ней души не чаяла. Каждый день, без исключений, бегала проведывать своих подопечных и особенно её. Следила, чтобы они были сыты, тепло одеты и ни в чём не нуждались.

И вот — декабрь, море, последний вечер. Я бегала по этажам санатория, проверяя, все ли на месте перед завтрашним отъездом. Некоторые студенты в ту ночь выпивали, но хотя бы тихо, у себя в номерах — и я физически не могла с этим ничего сделать, лишь бы были в безопасности. Зайдя в комнату к девочкам, я обнаружила, что Лилии и Маши нет. На кровати сидела только третья — Юля. Они жили втроём.

— Юля, а где Лилия и Маша? — встревоженно спросила я.

— А они куда-то ушли, — буркнула та.

— Куда ушли?! Время — ночь, завтра мы уезжаем, куда они поделись в чужом городе?

— Не знаю, я им не мать, передо мной они не отчитываются, — отрезала Юля.

Я вышла в коридор, судорожно набирая номера девочек на мобильном. У обеих — «Абонент временно недоступен». Паника за двоих моих девчонок полностью накрыла меня. В голове лезли самые страшные мысли — обо всех возможных опасностях для двух девчонок в курортном городе ночью. Полночь — их нет. Час, два, три...

И вдруг эту изматывающую тишину разорвал громкий, беззаботный женский хохот прямо за окнами. По интонации я мгновенно узнала голоса Лили и Маши.

Мы всей толпой выскочили к дверям вестибюля. Охранник сначала заартачился, не желая открывать запертые на ночь двери, но, увидев моё безумное лицо и решительно настроенных рослых парней у меня за спиной, торопливо повернул ключ в замке.

Наши мальчишки сразу набросились на пришедших. Оказывается, Лилия и Маша шли в компании двух местных парней. Мои студенты, даже не разобравшись, в чём дело, из защитного порыва мгновенно сцепились в живой клубок — началась яростная драка. Перекрикивая шум, я кое-как перехватила девчонок, затолкала их в холл гостиницы, а сама на одном дыхании бросилась обратно на улицу — разнимать дерущихся мальчишек. Кое-как нам удалось растащить их друг от друга.

За Машу я, конечно, тоже безумно испугалась. Но от неё такого поведения подсознательно ожидала — в колледже все знали, что Маша любит погулять с мальчиками. Но от Лили... От моей тихой Лили я этого не ожидала совершенно.

Уже потом, после возвращения, ребята из группы открыли мне глаза. Оказалось, что у Лили на самом деле тоже всегда было очень много парней. Я сидела в кабинете и слушала, как они говорили об этом — буднично, просто, как о чём-то общеизвестном. А я не знала. Не видела. Не хотела видеть.

Сначала во мне вскипела обида — за свой напрасный страх, за валерьянку в вестибюле, за бессонную ночь. Но потом пришло горькое понимание. Девочки из детских домов часто слишком рано вступают в близкие отношения с мужчинами. И делают они это вовсе не потому, что легкодоступны или испорчены. Просто они всю жизнь лишены родительского тепла и подсознательно ищут защиту, поддержку и хоть какую-то иллюзию любви. И Маша, и Лилия оказались из числа таких недолюбленных, отчаянно ищущих тепла девчонок.

После той ночи отношение к Лиле у меня изменилось. Прежнего слепого обожания и тёплых, доверительных отношений больше не было. Наш девичий мир треснул. Вскоре наступили новогодние праздники, и Лилия уехала на каникулы к своей тётке в село.

Но на этом история не закончилась.

Вернувшись с праздников, Лилия внезапно заявила, что хочет перевестись в местный сельский колледж — у них там как раз было нужное отделение. Я лично пообщалась с её тётей, пытаясь отговорить их. Я понимала: в этой глуши Лиля просто пропадёт, забросит учёбу. Но девочке на тот момент уже исполнилось восемнадцать лет. Законных оснований препятствовать её переводу у меня не было, и я была вынуждена согласиться и подписать документы.

Когда она уходила, я смотрела на неё — и не узнавала. Это была уже не та тихая девочка, которая сидела у меня в кабинете и делилась девичьими мыслями. Что-то в ней закрылось. Или, может быть, наконец открылось — то, что я всё время отказывалась видеть.

Наша связь оборвалась.

Прошёл ровно год. Дверь моего кабинета открылась, и на пороге снова появились Лилия и её тётя.

Но на руках Лиля держала крошечного ребёнка.

Я смотрела на неё и несколько секунд не могла произнести ни слова. Передо мной сидела уже не та милая юная девушка. Это была измученная, уставшая женщина с младенцем на руках.

Оказалось, в те самые прошлые новогодние праздники в селе она познакомилась с молодым человеком. У них быстро завязалась близость, за которой последовала ранняя беременность и поспешная свадьба — именно ради этого парня она тогда так отчаянно рвалась перевестись. Но судьба оказалась жестока: их новорождённый ребёнок скончался.

Я слушала и не могла поверить. Эта девочка, которую я знала, которая сидела у меня в кабинете и смеялась, — прошла через смерть собственного ребёнка. И ничего мне не рассказала. Ни слова. Ни одного звонка.

Вскоре после этой трагедии брак распался, и муж ушёл.

Однако Лилию это не остановило. Не знаю, как ей одобрили органы опеки, кто там подсуетился и какие документы они собрали, но Лилия пошла в детский дом и взяла оттуда приёмного ребёнка — взамен того малыша, которого она потеряла.

Ко мне в колледж они с тётей приехали лишь потому, что Лиле потребовались некоторые архивные справки для оформления социальных выплат и субсидий. Я молча оформила все документы. Лиля сидела передо мной с ребёнком на руках, а я вспоминала ту ночь в санатории — её смех за окнами, местные парни, драку в тёмном дворе. И думала: вот она, та самая жажда быть кому-то нужной. Только теперь она не ищет её в чужих парнях — она нашла её в чужом ребёнке.

Они тихо попрощались и уехали обратно в своё село. Больше мы никогда не общались. Но иногда, в тишине кабинета, я вспоминаю Лилю — какой она была в первый день, когда зашла ко мне и тихо села рядом. Как доверчиво она смотрела на меня. И как я не разглядела за этой тишиной того, что кипело у неё внутри — отчаянную, жгучую, изламывающую человека потребность быть любимой.

За маской легкомыслия — а иногда и за маской тишины — скрывается то, что не видно снаружи. Пока не станет слишком поздно.

Глава 2. Но я — её семья

Лето. Коридоры колледжа стояли пустые и звенящие. Выпускники уже защитились, первый курс ещё не поступил, старшекурсники разъехались кто куда. Я сидела в кабинете, перебирала бумажные отчёты и никуда не торопилась. Для человека, который отвечает за казённых детей-сирот, такие спокойные минуты без форс-мажоров — настоящая роскошь.

За окном шумела листва. Я просто наслаждалась моментом.

Дверь кабинета приоткрылась. На пороге стояла Кристина — моя выпускница. Хорошая, добрая девочка, с которой у нас всегда были отличные отношения. Я улыбнулась, уже готовая поздравить её с началом взрослой жизни, — и замерла. По её лицу было видно: что-то не так. Она едва сдерживала слёзы.

— Привет! Проходи. Садись, рассказывай, что случилось?

Кристина присела на стул. Она ломала пальцы, не зная, куда их деть. Потом тихо произнесла:

— Регина Викторовна, тут такое дело... Вы не могли бы доехать со мной?

— Куда? Что случилось?

Историю Кристины я знала хорошо. Её мать давно лишили родительских прав. У Кристины оставалась младшая сестрёнка, и Кристина твёрдо планировала после выпуска забрать её к себе. Сестра как раз поступала в колледж — правда, не в наш, а в другой. У Кристины был молодой человек, который благородно согласился, чтобы девочка на время учёбы жила вместе с ними.

С матерью они, естественно, не общались.

Но буквально пару часов назад Кристине позвонили из органов опеки. Оказалось, горе-мать снова родила ребёнка. И снова написала отказную прямо в роддоме. По закону младенца в первую очередь обязаны предложить забрать близким родственникам. Младшая сестра ещё несовершеннолетняя, а Кристине уже исполнилось двадцать два. Ответственность легла на неё. Опека требовала ответа прямо сейчас: забирает она новорождённого себе или пишет официальный отказ?

Кристина смотрела на меня и умоляла поехать с ней.

Мы быстро нашли выход. Позвонили нашему же студенту Олегу, который был неподалёку на машине. Он без лишних вопросов согласился довезти нас.

Всю дорогу в салоне стояла тишина. Каждый думал о своём. Я смотрела в окно и не знала, что ей сказать. Честно говоря, со мной такое случилось впервые за всю практику. Девчонке всего двадцать два. Своего угла нет — она стоит в очереди на жильё для сирот, но квартиру пока не дали. Прямо сейчас они с парнем живут на съёмной. На руках скоро будет сестра-студентка, а теперь ещё и младенец. Но я смотрела на Кристину — и видела: несмотря на подступающие слёзы, она была абсолютно тверда в своём решении.

Мы доехали быстро.

На стенах в холле висели стенды с фотографиями детей. Большими и маленькими. В основном с карточек смотрели подростки и ребята постарше. Я знала: детей в таком возрасте усыновляют неохотно и достаточно редко.

Мы прошли дальше по коридору. Нас встретила пожилая сотрудница — женщина с суровым, уставшим лицом, явно не расположенная к сантиментам.

— Я по поводу ребёнка, — тихо, но уверенно произнесла Кристина.

Женщина окинула её тяжёлым взглядом:

— А, Кравцова? Проходи, садись. Вон образец на столе — пиши отказ.

Кристина опешила. В глазах мелькнуло непонимание:

— Какой отказной? Я хочу забрать сестрёнку с собой.

Сотрудница опеки даже бровью не повела. Голос стал ещё жёстче:

— В смысле — забрать? Пиши, что я тебе сказала.

Тут женщина наконец заметила меня. На её лице отразилось явное недовольство:

— А вы кто ещё такая?

— Я её представитель, — спокойно, но твёрдо ответила я.

— И что с того? — буркнула она.

Кристина едва сдерживала эмоции. Нужно было срочно перехватывать инициативу.

— Давайте мы с вами отойдём и поговорим отдельно, — предложила я.

Мы отошли в сторону от Кристины.

— А что говорить? — пожала плечами женщина. — Обычно у таких родителей и дети такие же. Чего тут ждать?

— Ну, вы зря так, — мягко, но уверенно возразила я. — Скажите лучше, почему вы так настаиваете именно на отказе? Должна же быть какая-то веская причина?

Мой спокойный тон подействовал. Суровость сотрудницы опеки померкла. Она вздохнула и заговорила совершенно другим — более ровным, человечным и уставшим тоном:

— Да, причина действительно есть. Эту малышку хотят удочерить. Опекуны на неё уже нашлись, понимаете? Очень хорошая, обеспеченная семья. Они долго этого ждали. У девочки там будет прекрасное будущее, отличный старт в жизни.

Она помедлила.

— Но есть ещё одна причина... Её мать была алкоголиком. В результате девочка родилась с множественными патологиями.

В коридоре как будто стало ещё тише. Эти слова прозвучали как приговор. В один миг всё встало на свои места. Одно дело — забрать здоровую сестрёнку и растить её на съёмной квартире. И совсем другое — взять на себя ребёнка со сложными, тяжёлыми диагнозами, требующими бесконечного лечения, реабилитаций и огромных денег.

— Очень серьёзные патологии? — тихо переспросила я.

— Да, очень серьёзные, — кивнула сотрудница. — Девочка сама не справится, поверьте моему опыту. Там нужны огромные деньги, чтобы ребёнку постоянно оказывали дорогостоящее лечение. Кристина просто сломает себе жизнь, и младенцу не поможет.

Я вернулась к ней. Села рядом.

— Кристин, ты же знаешь, как тяжело ухаживать за ребёнком, особенно за таким маленьким? А ты ведь как раз сама собиралась учиться дальше. Плюс у тебя есть работа. Как ты будешь всё это совмещать? Ты уже берёшь к себе младшую сестру. Это огромная ответственность и нагрузка для твоего молодого человека. Ты с ним до конца посоветовалась?

Кристина молчала. Она опустила голову, её плечи дрожали.

— Но, Регина Викторовна... — наконец тихо выдохнула она. — Но это же сестрёнка... родная...

— Кристина, послушай меня. Её уже хотят удочерить. Пока ребёнок находится в таком крошечном возрасте, у неё есть огромный шанс попасть в хорошую семью. И вот у твоей сестры этот шанс прямо сейчас появился. Опекуны уже нашлись, понимаешь? Там обеспеченные люди, они смогут дать ей всё.

Кристина резко подняла на меня полные слёз и упрямства глаза:

— Но я — её семья!

— Понимаю, Кристин... Но малышка больна.

— Чем... чем больна? — взгляд стал испуганным.

— У неё очень серьёзные, множественные патологии. Чтобы её выходить, нужны очень хорошие деньги, хорошие специалисты, постоянные реабилитации. Кристин, я всем сердцем понимаю, что ты очень хочешь забрать ребёнка. Но давай сейчас снимем эгоизм и подумаем — что будет лучше для неё самой?

Я замолчала, давая ей время.

Кристина долго сидела неподвижно. Сглатывала подступающие слёзы. В коридоре было слышно, как где-то далеко хлопнула дверь. Наконец она подняла голову и тихо, с трудом выговаривая слова, спросила:

— Хорошо... Я напишу отказную. Но... можно мне хотя бы изредка навещать её и узнавать у опекунов, как у неё дела?

Суровая женщина, лицо которой теперь стало намного мягче, грустно посмотрела на неё и покачала головой:

— Извини, девочка, но нет. Это закрытое усыновление. По закону мы не имеем права разглашать, кто опекуны. Это тайна. Поэтому у тебя не будет возможности ни увидеть её, ни узнать, где она и с кем.

Кристина смотрела на чистый лист бумаги. Я положила руку ей на плечо.

— Кристин, нужно принять правильное решение для её же блага. Ты делаешь это ради неё. Чтобы у неё был шанс вылечиться и жить.

Она на секунду замерла. А затем решительно смахнула слёзы и начала писать. Строчка за строчкой. На удивление быстро — будто боялась, что если остановится хоть на мгновение, то передумает.