Разлом Разурных Небес

Кирилл Прикота

Разлом Разурных Небес

Глава

СОДЕРЖАНИЕ

Глава 1. Позор на экзамене

Глава 2. Изгнание в Забытую Пещеру

Глава 3. Пробуждение Тени

Глава 4. Первый Раскол

Глава 5. Возвращение с маской слабости

Глава 6. Рынок Ста Трав

Глава 7. Уроки алхимии

Глава 8. Тень над кланом

Глава 9. Большой Смотр, часть 1

Глава 10. Набег Кровавой Луны

Глава 11. Первый настоящий Раскол на публике

Глава 12. Разделённый клан

Глава 13. Ловушка в Лесу Костяных Игл

Глава 14. Раскол Небес

Глава 15. Возвращение статуса

Глава 16. Дальше — весь континент

Глава 1

Позор на экзамене

* * *

Осенний ветер над кланом Йе пах увядшей полынью и холодным железом — так пахнет воздух перед прорывом, когда десятки юных тел готовятся выплеснуть в мир свою ци. Площадь Испытаний лежала в низине между двумя горными хребтами, и с самого рассвета сюда стягивались люди: слуги расставляли скамьи для старейшин, ученики выстраивались по возрасту, зеваки из младших ветвей толпились за бамбуковым ограждением, вытягивая шеи.

Йе Хань стоял в самом хвосте очереди, там, где обычно ставят тех, кого не жаль потерять из виду. Шестнадцать лет — последний год, когда клан вообще снисходит до того, чтобы проверить его меридианы. После этого экзамена дорога либо открывается, либо закрывается навсегда, и все вокруг знали, в какую сторону она закроется для него.

Он не поднимал глаз. Смотрел на алтарь — простую каменную плиту в центре площади, отшлифованную сотнями ладоней за сотни лет, с вырезанным по краю узором молний в честь стихии клана. На такую плиту нужно было положить руку и позволить ци выйти наружу — самой малости, крохотной искры, чтобы старейшины отметили пробуждение меридианов и присвоили звезду.

Крохотной искры. У других — этого было в достатке.

— Гуй Лань, третья ветвь, — выкрикнул распорядитель, и полная девушка с косичками шагнула к алтарю.

Она положила ладонь на камень, зажмурилась, засопела от старания — и над её пальцами вспыхнул слабый зеленоватый огонёк, тонкий, как нитка, но настоящий. Толпа выдохнула — не восторженно, просто одобрительно, как выдыхают о чём-то ожидаемом. Старейшина у стола черкнул кистью по свитку.

— Открытие Ци, первая звезда. Земляная природа.

Девушка вспыхнула от гордости и отбежала к своим. Следующий. И следующий. Огоньки — синие, жёлтые, зелёные — вспыхивали над алтарём один за другим, каждый со своим оттенком, каждый маленьким салютом, который встречала площадь негромким гулом. Кто-то из зрителей за оградой считал звёзды вслух, кто-то делал ставки на то, кто пройдёт дальше в этом году.

Йе Хань смотрел на эти огоньки и чувствовал, как в груди холодеет что-то, не имеющее отношения к осеннему ветру.

Он знал, что будет. Знал уже семь лет, с тех самых пор, как первый лекарь клана положил два пальца на его запястье, свёл брови и тихо сказал отцу: «Меридианы закрыты. Немой Меридиан. Редкая аномалия, стихия не течёт». С тех пор каждый год он выходил к алтарю — и каждый год ничего не происходило. Но каждый год оставалась крохотная, глупая, упрямая надежда, что на этот раз будет иначе.

Надежда, которую он давно перестал показывать на лице.

— Йе Хун, главная ветвь! — выкрикнул распорядитель, и голос его прозвучал иначе — с почтением, с предвкушением.

Толпа зашевелилась, вытянулась вперёд. Йе Хань поднял взгляд.

Его двоюродный брат шёл к алтарю так, будто площадь принадлежала ему — и в каком-то смысле так и было. Восемнадцать лет, высокий, широкоплечий, в тёмно-синих одеждах наследника с вышитой на груди молнией. Йе Хун обвёл толпу взглядом, отыскал глазами старейшин на возвышении, коротко поклонился — не столько с почтением, сколько с уверенностью человека, знающего, что поклон ему давно не обязателен.

Он положил ладонь на алтарь.

Воздух хрустнул.

Это был не тонкий огонёк, не нитка света. Из-под ладони Йе Хуна выплеснулась синяя молния, ударила вверх, разветвилась в воздухе на пальцы электрических жил, с треском облизала камень алтаря и растворилась в дожде голубых искр. Гром отозвался — настоящий, глухой раскат, будто небо признало родство. Кто-то из зрителей вскрикнул. Скамьи старейшин одобрительно загудели.

— Дух-Адепт, третья звезда! Громовая природа, чистота выше девяноста процентов!

Площадь взорвалась гулом восхищения. Третья звезда Дух-Адепта в восемнадцать — это было почти неслыханно для клана среднего ранга; такие результаты попадали в родовые хроники. Йе Хун опустил руку, и на его лице расцвела улыбка, за которой Йе Хань слишком хорошо знал, что прячется: не радость мастерства, а голод чужого внимания.

Йе Хун обернулся — и нашёл его взглядом.

Специально. Не по случайности скользнул глазами по толпе — отыскал именно его, в самом хвосте очереди, и задержался. Улыбка стала шире.

— Следующий, — крикнул распорядитель, и Йе Хань понял, что список подошёл к его имени только через двоих учеников.

Он ждал. Смотрел, как ещё двое выходят к алтарю, как вспыхивают их огоньки — один слабее, другой чуть ярче, — как старейшины кивают, как толпа привычно гудит. Ветер стал холоднее. Или это просто у него в груди стало холоднее.

Он вытянул левую руку и посмотрел на палец, где было надето старое чёрное кольцо. Простое, без узоров, из тёмного металла, который никогда не блестел, даже на солнце. Отец сказал, что оно принадлежало какому-то далёкому праотцу, безымянному предку, о котором в родовых свитках осталась одна строчка. Йе Хань носил его столько, сколько помнил себя — просто привычка, просто вес на пальце, ничего больше. Мёртвая вещь. Как и всё, что касалось его самого.

— Йе Хань, опальная ветвь.

Его имя произнесли иначе, чем имя Йе Хуна. Без почтения. С тем лёгким, чуть ленивым равнодушием, каким называют вещь, о которой заранее знают исход.

Он пошёл к алтарю.

Шаги отдавались в ушах громче, чем должны бы. Толпа за оградой примолкла — не из уважения, а из любопытства особого сорта, того самого, с каким люди останавливаются посмотреть на чужую беду. Он чувствовал десятки взглядов на спине, на затылке, на руках. Знал, что где-то в первых рядах, рядом со своей семьёй, сидит Мужун Юэ Ин — девушка, с которой его обручили ещё в детстве по договору кланов, — и что она, наверное, тоже смотрит.

Он не стал искать её глазами. Не сейчас.

Алтарь был холодным даже на вид — серый камень, отшлифованный до блеска сотнями пробуждений, кроме его собственных. Йе Хань положил ладонь на плиту.

И стал ждать.

Ничего.

Он закрыл глаза, попытался вспомнить всё, чему его учили: собрать дыхание в нижнем даньтяне, направить его вверх по каналу, толкнуть к точке выхода. Год за годом одно и то же упражнение, доведённое до автоматизма, — и год за годом одна и та же глухая стена внутри, будто тело его было запечатано изнутри слоем камня, через который ничто не проходит.

Секунда. Другая. Третья.

Камень под его ладонью оставался таким же холодным, каким был.

Тишина на площади стала другой — не той тишиной ожидания, с которой встречали остальных, а тишиной затянувшейся паузы, за которой люди начинают понимать, что паузе конца не будет. Йе Хань стоял, не открывая глаз, стиснув зубы, толкая — толкая изнутри что-то, чего там просто не было, будто пытался сдвинуть гору голыми руками, зная уже на третьей секунде, что гора не сдвинется, но не позволяя себе остановиться, потому что остановиться означало признать это перед всеми вслух.

Пятая секунда. Десятая.

Кто-то в толпе хихикнул.

Смешок был тихим, но в мёртвой тишине площади он прозвучал так, будто кто-то ударил в гонг. Второй смешок подхватил первый, потом третий, и через несколько ударов сердца смех прокатился по рядам зрителей не как насмешка одного человека, а как что-то общее, что-то, что все давно предвкушали и наконец получили право себе позволить.

— Немой Меридиан, — сказал кто-то не слишком тихо. — Чего ждали.

Йе Хань открыл глаза и убрал руку с камня.

Ладонь была такой же холодной, как и алтарь. Не покраснела, не задрожала, не засветилась даже на миг — просто ладонь, лежавшая на камне впустую, как лежала бы на любом другом камне на любой другой горе.

Старейшина за столом не стал даже поднимать кисть.

— Открытие Ци — не зафиксировано, — произнёс он ровным голосом человека, который констатирует факт, а не выносит приговор, и от этой ровности было только хуже. — Следующий.

Слово повисло над площадью, как последний звук колокола после того, как удар давно затих.

Йе Хань стоял у алтаря на секунду дольше, чем нужно было, — не потому что ждал другого исхода, а потому что ноги отказывались сразу нести его назад, через строй смеющихся лиц, обратно в хвост очереди, откуда он уже никогда никуда не пойдёт. Он заставил себя развернуться. Заставил лицо остаться неподвижным. Это было единственное, что оставалось в его власти, — и он вцепился в эту малость обеими руками.

— Ну надо же, — раздался голос, который он узнал бы даже сквозь толщу земли.

Йе Хун не спешил уходить со своего места почёта у возвышения старейшин. Он стоял, скрестив руки, и смотрел на брата с тем же выражением, с каким разглядывают насекомое, упавшее в чашку чая.

— Семь лет, братец. Семь лет ты выходишь к этому камню, и семь лет камень тебе отвечает одним и тем же. — Он покачал головой с притворным сочувствием, от которого было тошнее, чем от прямой издёвки. — Может, дело не в камне?

Смех снова прокатился по толпе, теперь громче, теперь без стеснения.

— Хватит, Йе Хун, — сказал Йе Хань. Голос вышел тише, чем ему хотелось, но твёрже, чем он ожидал от собственного горла.

— Хватит? — Йе Хун сделал шаг вперёд, и в его ладони снова заплясали синие искры — без всякой необходимости, просто чтобы показать, как легко они приходят. — Ты хоть знаешь, что значит это слово для человека с закрытыми меридианами? Ты не воин. Ты даже не адепт. Ты — пустое место с фамилией Йе, которое всем неловко произносить вслух.

— Довольно.

Голос принадлежал старейшине Йе Тану — отцу Йе Ханя, — но прозвучал он не так, как звучал бы у человека, защищающего сына. В нём была усталость, была попытка навести порядок на площади, но не было того огня, с которым отец бросается закрыть своё дитя от чужих слов. Йе Тан сидел на возвышении среди других старейшин клана, в тёмно-серых одеждах главы отдалённой ветви, и на лице его застыло то самое выражение, которое Йе Хань видел на нём каждый год после экзамена: сдержанность, за которой прятали всё остальное.

— Молодёжь горяча, — сказал один из старейшин рядом с ним примирительно, но с той же ленивой снисходительностью, с какой судят чужую беду. — Пусть Йе Хун закончит показ. Мы услышали достаточно, Йе Тан.

Отец не ответил. Он посмотрел на сына — всего на секунду, — и в этом взгляде было столько всего сразу, что Йе Хань почти пожалел, что заметил: боль без слов, стыд без осуждения, что-то похожее на извинение, которое отец не мог произнести вслух перед лицом всего клана. Взгляд длился один удар сердца и погас — Йе Тан опустил глаза к свитку перед собой, как будто там было что-то важное.

Йе Хань запомнил этот взгляд лучше, чем весь смех толпы вместе взятый.

— Господин Мужун, — произнёс кто-то из первых рядов, и это имя заставило Йе Ханя вздрогнуть.

Он повернулся — и увидел её. Мужун Юэ Ин стояла рядом с отцом, в лёгком платье цвета инея, с прямой спиной и лицом, которое не смеялось вместе с толпой, но и не искало его взгляда. Она смотрела прямо перед собой, будто пытаясь не быть частью того, что происходило, и всё же оставаясь его частью самим своим присутствием здесь.

Её отец, глава клана Мужун, поднялся со скамьи. Это был грузный человек с тяжёлым взглядом, из тех, кто принимает решения не эмоциями, а расчётом, — и именно поэтому его слова прозвучали как приговор, а не как вспышка гнева.

— Уважаемые старейшины клана Йе, — произнёс он, обращаясь не к Йе Тану, а сразу ко всему возвышению, — договор о браке между нашими домами был заключён в расчёте на будущего воина рода Йе, наследника с достойными меридианами. Сегодня мы все стали свидетелями того, что этот расчёт был ошибкой.

Он сделал паузу, будто давая площади время осознать вес его слов — и площадь их осознала: гул стих, все обернулись.

— Дом Мужун разрывает помолвку между моей дочерью Юэ Ин и Йе Ханем, — закончил он. — Мы не станем связывать кровь моей семьи с человеком без будущего.

Слова упали на площадь, как камень в колодец без дна.

Йе Хань стоял неподвижно. Он ждал, что внутри что-то оборвётся — какая-то нить, соединявшая его с прежней жизнью, с обещанием, данным его отцом много лет назад, — но вместо этого почувствовал странное, почти отстранённое спокойствие, как человек, который наконец услышал диагноз, который давно подозревал.

Он посмотрел на Мужун Юэ Ин. Она встретила его взгляд — и в этот единственный раз не отвела глаза первой. В её лице не было презрения, не было того злорадства, каким светилось лицо Йе Хуна. Было что-то другое — неловкость, может быть, тень сожаления, — но она не сказала ни слова, потому что решение принял её отец, а не она, и в этом мире дочери глав кланов не спорят с отцами на глазах у сотни свидетелей.

— Как пожелаете, — произнёс Йе Тан после долгой паузы. Голос его был ровным, официальным, тем голосом, каким старейшины ведут переговоры между домами, а не тем, каким отцы говорят о судьбе сына. — Дом Йе принимает решение дома Мужун.

Ни слова больше. Ни попытки возразить, ни просьбы дать время, ни намёка на то, что всего минуту назад в этих же глазах Йе Хань видел боль. Отец умел скрывать себя лучше, чем кто-либо в клане, и сегодня это умение стоило Йе Ханю последней ниточки, которая связывала его с домом Мужун.

Йе Хун рассмеялся — открыто, без стеснения, запрокинув голову.

— Вот видишь, братец. Даже сговор кланов не выдерживает столкновения с правдой. — Он подошёл ближе, понизил голос, чтобы услышал только Йе Хань, но и так, чтобы половина ближайшего ряда всё равно расслышала. — Знаешь, что самое смешное? Я почти жалел тебя все эти годы. Думал — вдруг однажды что-то изменится, вдруг в тебе проснётся хоть капля таланта, и мне придётся делить с тобой хоть что-то. Больше не буду. Сегодня клан наконец увидел то, что я знал всегда: ты — пустое место. Немой Меридиан, немая судьба.

Он развернулся, махнул рукой оставшимся ученикам — мол, продолжаем, — и вернулся к возвышению старейшин с видом человека, чей день только начался.

Йе Хань стоял один в кругу расступившихся людей, и молчание вокруг него было куда громче, чем прежний смех. Он чувствовал взгляды — жалостливые, презрительные, равнодушные, — и все они жгли одинаково.

Он повернулся и пошёл прочь с площади, не дожидаясь конца показа, не оглядываясь на отца, на брата, на девушку, которая только что перестала быть его невестой. Шёл сквозь расступающуюся толпу, глядя прямо перед собой, и никто не остановил его — ни возгласом, ни рукой на плече. Никто в клане Йе не хотел лишний раз связывать своё имя с его именем в этот вечер.

Солнце уже садилось за горные хребты, когда он вышел за пределы Площади Испытаний и двинулся через клановые дворы к дому опальной ветви. Фонари вдоль дорог зажигались один за другим — тёплые оранжевые пятна в сгущающейся синеве, — но ему казалось, что каждый из них горит для кого-то другого, не для него. Слуги, встречавшиеся по дороге, отводили глаза или, наоборот, смотрели слишком долго; весть о разрыве помолвки, видимо, уже долетела быстрее, чем он сам дошёл до первых ворот.

Он не пошёл домой. Не сейчас. Ноги сами понесли его в сторону тренировочных двориков, пустых в этот час, где старые каменные стены хранили эхо тысяч ударов и криков за много поколений. Здесь было тихо. Здесь, наконец, никто не смотрел.

Йе Хань остановился посреди пустого двора и поднял левую руку к свету единственного фонаря. Чёрное кольцо на пальце лежало так же тускло, как всегда, — ни искры, ни тепла, мёртвый металл на живой плоти. Он сжал кулак так, что кольцо вдавилось в кожу, почувствовал его холодную твёрдую тяжесть — единственное, что осталось при нём после этого дня, единственное, что никто не мог у него отобрать, разорвать договором или высмеять перед толпой.

Он вспомнил взгляд отца — тот единственный удар сердца боли, которую Йе Тан не смог скрыть, даже когда голос его оставался ровным. Вспомнил лицо Мужун Юэ Ин, не насмешливое, но и не заступившееся. Вспомнил смех толпы, слово «пустое место», брошенное так легко, будто оно ничего не стоило произнести.

Ветер усилился, принёс запах опавших листьев и дальнего дыма кухонных очагов. Где-то за стенами двора клан жил своей обычной вечерней жизнью, как будто ничего не случилось, как будто сегодняшний день был для клана таким же, как любой другой, — и, наверное, для клана он таким и был. Только не для него.

Йе Хань стоял один в темноте, сжимая мёртвое кольцо на пальце, и чувствовал, как что-то в груди — не боль уже, а что-то более твёрдое, более холодное — оседает на дно и застывает там, как кристалл.

«Немой Меридиан, — повторил он про себя слова Йе Хуна, не с болью, а с чем-то похожим на клятву. — Пусть так. Пусть весь клан думает, что для меня всё кончено».

Он посмотрел на кольцо ещё раз — на этот бесполезный, безмолвный кусок металла, который висел на его пальце столько лет и ничего не давал взамен, — и всё равно не снял его. Что-то в нём — не разум, не расчёт, просто упрямая, необъяснимая уверенность — говорило, что снимать рано.

— Это не конец, — сказал он вслух, тихо, только для темноты и для себя самого. — Что бы вы все обо мне ни думали, это ещё не конец.

Ветер унёс слова за стену двора, туда, где горели дальние огни клана, и не принёс ответа. Но Йе Хань не ждал ответа. Он стоял, пока последний свет не погас за хребтами, и только потом, наконец, повернулся и пошёл домой — в темноту, одинокий, но не сломленный.

Глава 2

Изгнание в Забытую Пещеру

* * *

Три дня после экзамена в поместье Йе висела тишина — та особая, вязкая тишина, что стоит в доме после похорон. Слуги двигались бесшумно, опуская глаза при виде Йе Ханя, будто он был не живым человеком, а дурным предзнаменованием, о которое можно испачкаться, если подойти слишком близко. Даже собаки на псарне, всегда узнававшие его шаги, теперь отворачивали морды и жались к дальней стене вольера.

Йе Хань не выходил из своего флигеля дальше двора. Он знал: где-то за стенами усадьбы уже гуляет история о том, как отросток опальной ветви клана не смог зажечь в себе ни искры ци, как под смех всей молодёжи клана стоял на помосте с пустыми ладонями, пока кузен Йе Хун не унизил его перед всеми, а невеста, вернее — уже бывшая невеста, Мужун Юэ Ин, безмолвно наблюдала, как её отец на глазах у собравшихся разрывает свиток помолвки. Бумага, тлеющая символом двух семей, превратилась в пепел прямо на глазах Йе Ханя. Кажется, вместе с ней в тот день сгорело и что-то внутри него самого.

Но не всё. На безымянном пальце левой руки, там, где кожа была чуть темнее от долгого соседства с металлом, сидело чёрное кольцо праотца — единственная вещь, оставшаяся от предка, о котором в клане говорили редко и неохотно. Оно было холодным, тусклым, без единой резьбы или камня — просто ободок почерневшего металла, будто закалённого в огне, который давно погас. Йе Хань носил его столько, сколько себя помнил, и снимать не собирался, что бы там ни думали остальные.

На третий вечер в дверь флигеля постучали — не робко, как стучали слуги, а твёрдо, по-хозяйски. Йе Хань узнал этот стук раньше, чем увидел лицо отца.

Старейшина Йе Тан вошёл, ссутулившись чуть больше обычного, будто под тяжестью невидимого груза на плечах. Свет масляной лампы резал глубокие морщины на его лице, и Йе Хань впервые заметил, сколько седины появилось в отцовской бороде за последний год — или, может быть, просто раньше не смотрел так внимательно.

— Отец, — Йе Хань поднялся с лежанки.

— Сядь, — сказал Йе Тан. Голос был усталым, лишённым обычной старейшинской твёрдости. Он опустился на единственный стул в комнате, тяжело, как человек, которому не хочется говорить то, что он собирался сказать. — Совет старейшин собирался сегодня. Без меня, но я узнал, о чём шла речь.

Йе Хань молчал, ожидая.

— Йе Хун и его отец требуют твоего исключения из клановой книги, — сказал старейшина Йе Тан прямо, без обиняков, потому что знал: сын не тот человек, которому нужно подсахаривать горькое лекарство. — Немой Меридиан, говорят они, — пятно на всём роду. Дурная кровь, которая позорит клан перед соседями. Мужунам стыдно, что их дочь вообще была обручена с тобой. Другие семьи начинают шептаться, что кровь старейшины Йе Тана слабеет.

— И что вы ответили? — тихо спросил Йе Хань.

— Я сказал, что подумаю, — старейшина Йе Тан сжал кулак на колене так, что костяшки побелели. — Это всё, что я мог сказать, чтобы выиграть время. Если бы я отказал прямо — они бы вынесли вопрос на общий совет, а там голосов против тебя достаточно, чтобы решить дело без меня. Исключение из книги, Хань. Ты понимаешь, что это значит? Не просто позор. Ты перестанешь существовать для клана. Никакой защиты, никакого имени, никакого права на землю предков. Изгой без рода — самая лёгкая добыча для любого, кому ты не понравишься.

В комнате стало очень тихо. Где-то на дворе прокричал петух, не ко времени, будто тоже почувствовал неладное.

— Так вышвырните меня, — сказал Йе Хань, и голос его дрогнул только один раз, на середине фразы. — Раз я такая обуза для клана и для вас…

— Замолчи, — старейшина Йе Тан поднял голову, и в его глазах Йе Хань увидел то, чего не видел давно — не гнев, а отчаяние человека, зажатого между двух стен, которые сходятся, чтобы раздавить. — Ты думаешь, я стану выбирать между кланом и сыном так легко? Думаешь, мне всё равно?

— Тогда что вы предлагаете?

Старейшина Йе Тан долго молчал, глядя на пламя лампы.

— Есть один выход, — наконец произнёс он. — Не идеальный. Но выход. В горах, в двух днях пути отсюда, есть старые руины — Забытая Пещера. Когда-то, много поколений назад, там укрылся один из наших предков — тот, о ком в клане предпочитают не вспоминать. Отступник, изгнанник, а может, просто человек, которому надоело кланяться старейшинам. Никто толком не знает его историю — только легенды, да и тех немного. С тех пор место считается проклятым, туда никто не ходит.

— И вы хотите отправить меня туда.

— Я объявлю это ссылкой, — сказал Йе Тан, и в этих словах прозвучала горечь человека, вынужденного произносить ложь, чтобы спасти правду. — Формальным наказанием за позор, что ты навлёк на клан. Скажу совету, что отправляю тебя на год «в изгнание для самопознания» — искать в себе то, чего не нашёл на экзамене, медитировать среди руин предков, каяться. Это удовлетворит Йе Хуна и его сторонников больше, чем простое исключение — они хотят видеть тебя раздавленным, а не просто исчезнувшим. А заодно… — старейшина Йе Тан сделал паузу, и голос его впервые за весь разговор смягчился, — это уберёт тебя с глаз клана. Подальше от языков, от насмешек, от Йе Хуна, который не остановится, пока не сломает тебя окончательно. Год в тишине гор — это не самое страшное, что может случиться с шестнадцатилетним мальчишкой. Хуже, поверь мне, было бы остаться здесь.

Йе Хань смотрел на отца долго, чувствуя, как в груди борются обида и понимание. Он хотел спросить: «А если я так и останусь бесталанным? Если через год я вернусь всё тем же ничтожеством, и клан всё равно меня вычеркнет?» Но не спросил — потому что видел: отец и сам не знал ответа, и задавать этот вопрос было бы жестокостью, которой Йе Хань не хотел.

— Когда идти? — спросил он вместо этого.

— Завтра с рассветом, — сказал Йе Тан. — Чем меньше людей увидят, как ты уходишь, тем меньше пересудов.

Он поднялся, и на мгновение показалось, что старейшина хочет сказать что-то ещё — обнять сына, извиниться за клан, за экзамен, за собственное бессилие защитить его перед советом. Но старейшины Йе не привыкли к таким жестам, и вместо этого Йе Тан просто положил тяжёлую ладонь на плечо сына.