Прах

День второй. Вечер — день третий

Соня приехала вечерним, и город встретил её тем, чем встречал всех, — серой взвесью, которая когда-то была дождём.

Знакомьтесь: Соня. Хотя с ней и знакомиться не надо — вы её уже знаете, если у вас когда-нибудь умирал кто-то, кого вы не успели ни толком полюбить, ни толком простить. Соня не видела отца семь лет. За семь лет накопилось много слов, из тех, что копишь, чтобы однажды сказать в лицо, — а лицо взяли и убрали, и слова теперь некуда девать, они лежат в тебе мёртвым грузом, и это отдельная, тихая, никому не видная беда, которая хуже самого горя, потому что у неё нет даже названия.

Про эти семь лет надо сказать отдельно, потому что без них не понять, зачем Соня вообще приехала и почему приехала одна.

Она ушла от отца сама. В семнадцать. Не хлопнув дверью — хуже: тихо, как уходят, когда разлюбили. До семнадцати она отца обожала — он был доктор, он спасал память, к нему приходили благодарные, он гладил Соню по голове рукой, пахнущей чем-то химическим и важным. А в семнадцать она узнала, чем эта рука пахнет на самом деле. Не спрашивайте как — в таких городах дети узнают всё, вопрос только когда. Соня узнала, что «спасать память» и «торговать памятью мёртвых» — это, оказывается, одно и то же ремесло, просто с разных концов, и что благодарные приходят не за лекарством, а за дозой, и что отец не доктор. Отец — барон.

Она не устроила сцены. Она была не из тех. Она просто собрала сумку и сказала ему единственную фразу, которую он потом носил в себе девять лет, — Артур однажды обмолвится, что Восс повторял её во сне: «Ты вынимаешь из людей лучший день. А я в тебе разглядела худший. И тоже теперь не забуду». И уехала. И не отвечала. Семь лет.

А теперь про мать — потому что мать всё это время была рядом, и мать тоже сыграла свою роль, только позже и иначе.

Мать умерла за год до всего этого. Обыкновенно, не от праха — прах она в дом не пускала, ненавидела люто, была в этом даже яростнее дочери. Она угасала долго, тяжело, той самой болезнью, что выедает сначала числа, потом лица, потом тебя. И под конец мать не узнавала Соню. Смотрела вежливо и спрашивала, не приходил ли доктор.

И вот здесь Соня — двадцати двух лет, одна, у постели забывающей её матери, в городе, где на каждом углу шептали «есть способ, дать ей вдохнуть чужой покой, чтоб не мучилась, чтоб улыбалась», — Соня сказала нет.

Она не взяла ни флакона. Она досидела так. Отвечала на «кто вы?» — «я та, кто вас любит», по сто раз на дню, заново каждый раз, потому что для матери это было впервые каждый раз. Она полюбила мать заново столько раз, сколько мать успела её забыть. И похоронила — целую, свою, забывшую, но настоящую. Не подменённую чужой открыткой.

Соня не знала тогда, что в другом конце города точно так же, много лет назад, у другой постели сидел немолодой следователь по фамилии Лев и делал ровно тот же выбор. Они не были знакомы. Они и не познакомятся толком. Но они были одной породы — той редкой, вымирающей в этом городе породы, что держит своё горе целым, а не меняет на сладкое. И финал этой книги, если совсем честно, решится именно тем, что Соня — этой породы. Просто мы узнаем об этом только на набережной.

А ехала она к отцу — мириться.

Вот что горше всего, и вот чего она не успела. Похоронив мать и просидев с её угасанием целый год, Соня поняла отца. Впервые. Она сама подержала на руках забывающего тебя человека, сама услышала внутри тот самый шёпот — «верни хоть день», — и сама узнала, до дрожи, как это страшно соблазнительно и как легко из любви шагнуть за край. Она устояла. Но она поняла, каково было ему — там, девять лет назад, у постели его матери, откуда всё и пошло. И она ехала сказать ему: «Я поняла тебя, папа. Я тебя больше не сужу. Мы одной породы, ты просто не устоял, а я устояла, но я знаю теперь, что это одна и та же любовь».

Она везла ему это через семь лет молчания.

Опоздала на семь дней.

И теперь несла несказанное в себе — то самое, без всякого праха: слова, скопленные для живого, которые некуда девать, потому что живого убрали. Это и была её собственная урна, которую никто не вложит ей в руки и не выставит городу на обозрение. Она приехала в Гавань уже полная — полная того, что не успела. И оттого была так беззащитна перед первым же человеком, который на вокзале молча взял у неё сумку.

На вокзале её встречал человек, которого она не знала.

— Соня? — сказал он. — Я Артур. Я работал с вашим отцом.

Знакомьтесь: Артур.

Хотя нет. С Артуром мы уже знакомы. Мы стояли с ним на набережной позапрошлой ночью, за спиной у Восса. Мы слышали его тихую вежливую тишину. Мы видели его руки.

Соня — не видела. Соня видела усталого мужчину лет сорока, в сером пальто, с добрым лицом, на котором горе лежало ровно и достоверно, как лежит только настоящее. Он не бросился к ней, не стал обнимать чужого человека, не сыграл ни одной ноты фальши. Он просто взял её сумку — молча, само собой, как берут сумку у уставшего родного человека, — и это простое движение сделало больше, чем сделали бы любые соболезнования.

— Спасибо, — сказала Соня и заплакала. Не от горя даже — от того, что кто-то взял сумку.

Артур не утешал. Он из тех, кто понимает, что утешать плачущего — всё равно что будить спящего: делаешь только хуже и только ради себя. Он подождал. Он умел ждать, этот человек, — мы видели, как хорошо он умеет ждать, стоя за спиной.

— Он вас любил, — сказал Артур, когда она затихла. — Я знаю, вы не виделись. Он говорил. Он думал, это его вина. Он был из тех, кто всё сваливает на себя, даже чужой дождь.

Соня подняла на него мокрые глаза.

— Он так говорил? Про дождь?

— Он много так говорил. — Артур чуть улыбнулся, одними глазами, горько. — Ваш отец был великий зануда, Соня. В хорошем смысле. Он мог три часа объяснять, почему нельзя доверять красивым результатам. «Смотри на то, что есть, — говорил, — а не на то, что хочется». Он это повторял, как молитву. Довёл меня этим до белого каления лет за пятнадцать.

И засмеялся — коротко, и тут же осёкся, будто засмеяться сейчас было предательством. И в этом осекшемся смехе было столько живого, столько подлинной, ноющей любви к покойному, что Соня поверила ему сразу и вся, до дна, — а как не поверить человеку, который любит твоего отца теми же смешными подробностями, какими когда-то раздражался ты сам.

Мы-то с вами знаем, что и это правда. Он действительно любил Восса. Он действительно доведён был этой фразой до белого каления. Он действительно повторит её потом сам, у воды, за секунду до.

В том и ужас, что он ни разу не соврёт ей за всю книгу.

Ему и не придётся.

Артур отвёз её в институт — туда, где Восс работал и жил последние годы, в старое здание с высокими окнами, где по ночам когда-то горел свет. Теперь свет не горел. Артур открыл своим ключом, привычно, и Соня отметила это — что у него ключ, — и не придала значения, потому что чему тут придавать: помощник, доверенное лицо, разумеется, ключ.

Внутри пахло отцом. Табаком, которого он не курил уже двадцать лет, но запах въелся; старой бумагой; ещё чем-то неуловимым, детским, из тех запахов, что живут не в носу, а прямо в горле. Соня остановилась в дверях и не смогла войти.

Артур прошёл на кухню. Поставил чайник.

Достал две кружки.

Соня этого не видела — она стояла спиной, в прихожей, собираясь с силами. Она не видела, как Артур на секунду замер с двумя кружками в руках. Как посмотрел на них. Как одна из них была щербатая, с отбитым краем, — его, он всегда брал щербатую, оставляя целую учителю, пятнадцать лет, каждое утро. Теперь целую брать было некому. Артур подержал целую кружку в руке, поставил обратно в шкаф и достал вместо неё другую щербатую — нашёл, специально, будто искал, — чтобы у Сони тоже была щербатая. Чтобы они были на равных. Чтобы никто в этом доме больше не пил из целой.

Это была самая нежная вещь, которую он сделал за всю неделю. И самая страшная. Но об этом некому было знать.

— Чай, — сказал он вслух, обычным голосом.

Соня наконец вошла.

Они сидели на кухне до глубокой ночи, и Артур рассказывал ей отца — не мёртвого, а живого: как тот путал имена сотрудников и обижался, когда поправляли; как ненавидел телефон; как однажды двое суток не выходил из лаборатории, а на третьи вышел, сияющий, и оказалось, что он всё это время чинил не эксперимент, а кофеварку. Соня смеялась и плакала, иногда одновременно, и впервые за семь лет отец у неё был — живой, тёплый, смешной, — и подарил ей его убийца.

— Оставайтесь здесь, — сказал Артур под утро. — В гостинице вам будет одиноко. Тут хотя бы… — он не договорил. Он был из тех, кто не всегда договаривает вслух то, что и так ясно.

Хотя нет. Мы же помним. Он как раз из тех, кто договаривает.

Просто не всё и не всем.

— А вы? — спросила Соня.

— А я найду того, кто это сделал, — сказал Артур тихо, и голос у него не дрогнул, и глаза не дрогнули, и руки, наливавшие ей последний чай, не дрогнули тоже. — Обещаю вам, Соня. Кто бы это ни был. Я его найду.

И это, дорогой читатель, было единственное обещание за всю книгу, которое Артур сдержит буквально, до последней буквы.

Он ведь уже нашёл.

Он просто ещё не решил, что с найденным делать.

Интерлюдия. Пуля

Собака

Знакомьтесь — хотя нет, не будем. У этого человека была кличка, но он её уже не помнит, а имя не помнит тем более, так что знакомить вас не с кем. Назовём его Дилер, раз уж работа пережила в нём всё остальное.

Дилер торговал прахом четыре года и был в этом хорош. Он знал главное правило профессии, золотое, выведенное кровью предшественников: не пробуй товар. Он вешал это правило на всех новичков, он повторял его, как Восс повторял своё, — не пробуй товар, не пробуй товар, — и сам не пробовал, честно, долго, дольше многих.

А потом у него умерла собака.

Не жена, не мать, не ребёнок — собака. Дворняга по кличке Пуля, рыжая, глупая, единственное существо в Гавани, которое встречало его у двери и не спрашивало, где деньги. И когда Пуля умерла, Дилер впервые в жизни подумал, что правило, в общем, придумано для слабых, а он-то сильный, он-то на минуточку, он-то знает меру.

Он вдохнул один вечер. Тот, где Пуля ещё щенком грызла его ботинок — жёлтый, к слову, ботинок, но это уже неважно и совсем другая история.

Мера у него была. Честно. Первые дни.

Через неделю он вдыхал Пулю по три раза на дню и продавал уже с недовесом, потому что часть товара уходила на Пулю. Через две — путал покупателей. Через месяц один покупатель, которому он недовесил особенно щедро, объяснил ему разницу между «знать меру» и «знать» вообще — коротко, ножом, деловито.

Дилер выжил. Дилер вообще везучий. Он и сейчас где-то в порту, живой, сидит на ящиках и всем встречным рассказывает про рыжего щенка, который грыз ботинок, — подробно, тепло, с любовью. Только он давно уже не помнит, что щенка звали Пуля. И что щенок был его. Он думает, это чужой день, купленный по дешёвке. Он даже не знает, что оплакивает собственную собаку.

Так дешевле всего и обходится память — когда ты платишь за неё как за чужую.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. КАК ЭТО НАЧАЛОСЬ

Глава 5. Ошибка

Флешбек. Одиннадцать лет назад

Прах открыли по ошибке, и это, пожалуй, единственное, что в этой истории справедливо. Такие вещи и должны открываться по ошибке. Ни один нормальный человек, будучи в здравом уме и твёрдой памяти, не пошёл бы искать способ вдыхать чужую память нарочно. До этого можно только доехать случайно, не туда свернув, — и потом всю жизнь объяснять себе, что искал совсем другое.

Восс искал другое.

Знакомьтесь ещё раз с Воссом — тем, живым, за одиннадцать лет до набережной. Он совсем другой. У него есть будущее, и он в нём уверен, и от этого лицо у него открытое, почти глупое в своей вере, — так выглядят только те, кто ещё не сделал того самого, после чего лица становятся закрытыми навсегда.

Восс искал лекарство от забвения.

У него была на то причина, и причину звали не наукой. Восса подтолкнула к делу собственная мать, которая к тому времени уже полгода не помнила его имени и звала сына именем брата, умершего в детстве. Восс приходил к ней, а она гладила его по щеке и говорила: «Костенька, ты вырос», — и Восс отзывался на Костеньку, потому что спорить с этим было жестоко, и уходил, и в машине сидел, вцепившись в руль, и не мог тронуться минут по двадцать. Он хотел вернуть матери её память. Только это. Всё остальное вышло само.

В лаборатории с ним работали трое, но нам важен один — Артур. Молодой, тихий, дотошный до занудства, тот самый ученик, что оставался ночевать на раскладушке между стеллажами, потому что ехать домой было незачем и не к кому. Восс в нём души не чаял и виду не подавал, потому что был из тех учителей, которые считают, что похвала портит ученика вернее, чем брань.

А теперь — про ошибку. Про ту самую.

У них был образец. Ткань мозга умершего лаборанта — старого Тобиаса, который завещал своё тело институту, потому что больше ему завещать было нечего и некому.

Запомните это имя. Тобиас. Оно ещё вернётся, и не так, как вам хотелось бы.

Восс работал с образцом, пытаясь замерить, как распадаются после смерти те тонкие структуры, в которых, как он думал, и живёт память. И вот тут Артур ошибся в дозировке реагента. На порядок. Простая описка в журнале, запятая не там, — и раствор вышел в десять раз концентрированнее, чем полагалось.

По-хорошему, образец должен был просто сгореть.

Он не сгорел. Он — ожил. Не весь, конечно. Ожила крохотная его часть, на несколько секунд, испустив то, что приборы записали как всплеск, а Восс, склонившийся над установкой, ощутил как — запах.

Он потом не мог этого объяснить никому, включая себя. Он вдохнул случайно поднявшийся над раствором дымок — и на три секунды перестал быть собой. Он оказался в чужом воскресенье. В чужой кухне, где немолодая женщина резала яблоки на пирог, и пахло корицей, и в окне было лето, и кто-то смеялся в соседней комнате. Это было воскресенье старого Тобиаса, одно из тех, ради которых, в общем, и живут, — и оно было настолько живым, настолько подробным, с этой вот корицей и этим вот светом, что Восс отшатнулся от установки и сел прямо на пол, и Артур бросился к нему, решив, что учителю плохо.

— Мне не плохо, — сказал Восс с пола, и лицо у него было такое, что Артур запомнил его на всю жизнь. — Артур. Мне только что было хорошо. По-настоящему. Первый раз за год. — Он поднял на ученика глаза, и в них стоял восторг напополам с ужасом, и в этой пропорции они там и остались навсегда. — Это был не мой пирог, Артур. Не моя кухня. Я вдохнул чужой день. Понимаешь? Он умер. А день — остался. День можно достать.

Артур понял. В том-то и беда, что Артур всё всегда понимал сразу.

— Это можно повторить, — сказал Артур тихо.

— Это можно повторить, — эхом отозвался Восс.

И оба замолчали, и в этом молчании двух хороших, умных, добрых людей уже сидело, свернувшись, всё, что случится потом: и Мадам Лу перед зеркалом, и Демьян с его вечером на кухне, и очереди у «комнат воспоминаний», и серый прах на мокрых плитах набережной, и урна, вложенная в мёртвую руку. Всё это уже было — там, в тёплой ночной лаборатории, где горел свет, — просто ещё не разложилось во времени.

Знаете, что самое горькое?

В ту ночь они не думали про деньги. Клянусь вам, ни один из них. Они думали про мать Восса, которая звала его Костенькой. Они думали, что теперь смогут вернуть ей её же собственные дни — не чужие, свои, — что она снова узнает сына, пусть на три секунды, пусть на минуту. Они плакали и обнимались среди стеллажей, учитель и ученик, два дурака, спасшие человечество, — и человечество им это ещё припомнит.

Они попробовали на матери Восса первой.

Но это уже другой флешбек, и до него мы ещё дойдём, и я предупреждаю сразу: он вам не понравится.

А пока запомните эту ночь такой. Тёплой. Со светом в высоких окнах. С двумя хорошими людьми, которые всё сделали из любви.

Из любви в этом городе, к слову, сделано вообще почти всё. Оглянитесь. Все главные ужасы Гавани начинались ровно вот так — с кого-то, кто просто очень сильно кого-то любил и не хотел отпускать.

Восс не захотел отпустить мать.

Через одиннадцать лет Артур не захочет отпустить Восса.

Круг, как видите, ровный. В хороших историях он всегда ровный, а эта, при всём ужасе, — хорошая.

Интерлюдия. Первый клиент

Одиннадцать лет назад

У всякой чумы есть нулевой больной — тот, с кого пошло. Историю пишут про королей и генералов, а надо бы про нулевых больных, потому что именно они, а не короли, поворачивают реки. Так вот, у нашей чумы он тоже был. И я вам его покажу, хотя показывать особо нечего: маленький человек, каких Гавань производит тоннами и не считает.

Его звали Пранас. Он чинил часы.

Запомните эту деталь, потому что она — вся ирония разом: первым человеком, купившим у Восса чужой день, был часовщик. Тот, чьё ремесло — заставлять время идти ровно и честно, тик за тиком, не пропуская ни секунды. Он первым в Гавани заплатил за то, чтобы время соврало.

Дело было так. Восс тогда ещё не был бароном — мы помним, барон родится позже, на второй вдове. Восс был растерянный доктор с гениальной ошибкой на руках и с институтом, которому нечем платить за свет. Метод работал, а денег не было, и Восс, честный человек, мучился: он сделал нечто огромное и не знал, куда это девать. Прах лежал, воскресенья и понедельники чужих людей пылились на полках, никому не нужные, потому что мёртвым они уже ни к чему, а живым ещё не пришло в голову, что чужой день можно купить.

Первым пришло в голову часовщику. Сам пришёл. Прослышал — в Гавани всё прослышивают, — что в институте творят диковину, будто оживляют мёртвые дни. И явился, робкий, с шапкой в руках, и попросил не воскресенья с корицей. Он попросил конкретное.

— Доктор, — сказал Пранас. — У вас там… разные дни есть. От разных людей. А нет ли — снежного?

— Какого? — не понял Восс.

— Снежного. Чтоб снег шёл. Настоящий, белый, сверху. — Часовщик смотрел в пол. — Я, понимаете, снега не видел ни разу. Тут же дождь. Всю жизнь дождь. А я старый уже. И так, знаете, помереть, ни разу снега не увидев… обидно. Вот я и подумал — может, у вас на полке чей-нибудь снежный день завалялся. Я бы вдохнул разок. Посмотрел бы, какой он. И всё. Больше не надо.

И Восс — вот эта секунда, дорогой читатель, вот она, поворот реки, — Восс полез на полку.

Он мог отказать. Он мог сказать «это опытный образец, это не продаётся, идите, дед, с богом». Он не сказал. Потому что просьба была маленькая и человеческая до слёз — старик, всю жизнь под дождём, хочет один раз снег, — и Воссу, который сам мечтал вернуть матери один день, эта просьба легла точно на больное. Как отказать? Это же милосердие — дать человеку снег.