Перерождение

Ирина Костина

Перерождение

Часть 1. Крым

1.Поминки

- Давайте, родные, за упокой души брата Николая! – Алевтина с Галиной подняли прозрачные рюмки.

– Пусть земля ему будет пухом, – кивнул головой Владимир. Он опрокинул поминальные пятьдесят граммов и пожал руку вдовы брата. - Держись, Нина. Мы есть у тебя, и нас много. Поможем ребят поднять.

- И ты не кисни, Вовка, - вытирая платочком глаза и мокрые щеки, проговорила вдова. – Это же только байки, что близнец близнеца забирает с собой на тот свет! Тут ведь случайность: нервотрепка на работе с подчиненными и с оболтусами, приближающаяся аккредитация в училище. Он очень переживал. Теперь уже без него пройдет. И ничего ему больше не надо. Ничего больше не болит…К тебе это никакого отношения не имеет. У всех своя жизнь.

Нина снова заплакала.

- Да, я понимаю. Просто неожиданно это все, - тихо ответил Володя.

Братья и сестры Карташовы поминали своего далеко не старшего брата Николая, внезапно скончавшегося от инфаркта. Он работал директором профтехучилища. Последние полгода были для него тревожные и хлопотные: переживал за итоговую аттестацию студентов, предстоящую аккредитацию образовательного учреждения, за необходимость ремонта нескольких мастерских, обновление станков, молотивших с довоенных лет, - вот сердечко и не выдержало. Хорошо хоть, дети выросли и почти пристроены.

- Так и не отдал ему долг. Не успел рассказать ему про бабу Катю. Он ведь ждал, когда к нему приеду, ждал от меня новостей о судьбе бабушки, куда и как она сгинула. Я и маме перед смертью обещал, что обязательно найду, где и когда баба Катя похоронена. Только по телефону успел Николаю сказать, что еду с сюрпризом, что мне помогли друзья, договорились с Екатеринбургскими товарищами из архива, что я был там в командировке и еду с новостями. Я все нашел – и в Екатеринбурге, и в Москве, и в Крыму. А рассказать не успел.

- И мы тоже от тебя ждали эти новости. Обязательно надо, чтоб наши дети и внуки знали, чем жили наши деды, как умерли, где похоронены, - согласился Борис.

- Я все привез с собой. Собственно, сумку после Москвы и Екатеринбурга не успел разобрать, так сразу с ней и вылетел снова на Урал. Документы о нашей бабе Кате и других родственниках у меня с собой. Я ж в Крыму был! И оттуда новости есть!

- В Крыму-у -у? –удивилась Галина.

Братья - сестры, зятья, снохи, внуки задвигались по комнате, все устроились за большим столом. Приготовились слушать Владимира.

- Меня ведь на нашей исторической родине, в Крыму, по – разному встретили дядья и двоюродные – троюродные братья. Кто-то искренне хотел вспомнить и рассказать, а кто-то и нехотя, понемногу, в час по чайной ложке цедил. А некоторые насторожились, зная, в каком я звании и что имею отношение к органам. Я уж всяко подчеркивал, что просто журналист, просто редактор. А полковник – это так, попутно. Чтоб не напрягались. Я тут собрал кое –что. Тебе, Борис, интересно будет для твоих повестей.

Борис был младше Владимира с Николаем, писал охотничьи и рыбацкие истории, о родном крае, работал в одном из уральских издательств и был членом Союза писателей.

- Я помню бабу Катю, хоть и малышкой была - сказала старшая Валентина, приехавшая с мужем из Серова. - Мне ведь в тридцать седьмом уже три года было. Помню, как за ней приехали, велели одеться тепло: ватник, валенки. Зимы тогда на Урале были под пятьдесят градусов, не то, что сейчас – не пойми, что. Она ответила, что валенок у нее нет, и надела высокие татарские калоши, а под них толстые вязаные разноцветные носки. Мама укрыла ее плечи шалью, а бабушка сказала, поджав губы, чтоб не расплакаться: «Я ненадолго. Не переживайте, дети, вот съезжу и вернусь». Никто, конечно, оттуда не возвращался. Я не помню такого.

- Мы бабу Катю не знаем. И на родине ее я давно не был, хоть Крым снова наш, - барабанил пальцами по столу Борис.

- Мама тоже не была в Крыму. После того, как их погнали, да еще со статьей, желания не было. Хотя скучала она. Потом мы, дети, родились. Не до прогулок по Крыму… А как хорошо там, ребята! – протянул Володя. – Мы с Николаем вдвоем собирались в отпуск летом скататься и посмотреть на Новый Крым бабы Катиными и мамиными глазами.

Всю свою сознательную жизнь они - внуки Екатерины Ивановны- слышали от своих родителей, что они из раскулаченных. Что надо об этом помалкивать, стремиться жить тихо, не высовываться, чтобы, не дай Бог, на семью не обратили внимания соответствующие органы. Володя не раз пытался расспросить отца с матерью об их жизни до революции, но не получал внятного ответа. Единственное, что было известно, – бабушку Екатерину в зловещем 37-м забрали в НКВД. И пропал человек.

Этот факт еще больше подогревал стремление Володи узнать о судьбах родственников, которые, избежав высылки, остались в Крыму, узнать, за какие грехи была арестована и расстреляна бабушка Катя. Может, без дыма огня не бывает? Что только не бывает в жизни.

Работая в газете, он начал по крупицам собирать сведения о своих родственниках. Это было сложно, но помогала профессия журналиста: где –то архивы открывались, где –то люди становились разговорчивее при виде удостоверения. Сегодня разрушены все барьеры, в том числе и барьер страха. Будучи в очередном отпуске, он зашел в областное КГБ города Екатеринбурга. По его данным, в архиве должны были храниться сведения о Барановой Екатерине Ивановне. Надежды оправдались.

- После небольших бумажных формальностей сотрудник архива принес в кабинет без окон тонюсенькую серую папку с грифом «Секретно».

- Пожалуйста, знакомьтесь с делом вашей бабушки, – сказал он. – Просьба только не вырывать листы и ничего не вымарывать.

- Были случаи? – поднял брови Владимир.

– Конечно, - бесстрастно ответил сотрудник в форме. – И были случаи, когда родственники вычитывали все фамилии, находили тех людей, которые писали ложные доносы и выносили приговоры их родителям, а потом …выносили бывшим чекистам свои приговоры, устраивали самосуд, лишали жизни их или их детей. Поэтому сейчас мы очень аккуратно даем разрешения на ознакомление с личными делами. Стараемся детям репрессированных документы не давать. А вот внукам – можно. За сроком давности, как говорится.

– Понятно. Фотографировать можно?

– Не запрещается.

Братья, сестры, зятья, внуки склонились над распечатанными с фотографий листами.

- Вот, смотрите, ребята, - Володя раскладывал на столе вынутые из сумки листы.

Перед родней лежало дело № 31245 по обвинению Барановой Екатерины Ивановны по статье 58-6 УК РСФСР, арестованной как агента германской разведки Надеждинским (ныне Серовским) городским НКВД Свердловской области. Наконец-то стала известна последняя страница ее трагической жизни с 18 декабря 1937 года по 14 января 1938 года – с момента ее ареста оперуполномоченным третьего отделения управления НКВД г. Надеждинска Свердловской области Ивановым (имя и отчество не указано) и до осуждения особой тройкой ГУГБ НКВД по статье 58-6 УК РСФСР к высшей мере наказания (расстрел), который был приведен в исполнение, согласно протоколу №168, 14 января 1938 года.

Санкционировали расстрел начальник управления НКВД по Свердловской области комиссар госбезопасности третьего ранга Александр Дмитриев и прокурор Уральского военного округа бригадный военный юрист Юрий Петровский. На документе под фразой «Согласен» стояла также фамилия начальника Надеждинского ГО НКВД старшего лейтенанта Ивана Трубачева.

Владимир бережно выкладывал листы на моментально освобожденный стол.

- Я пытаюсь представить, что думала наша пятидесяти шестилетняя бабушка в застенках НКВД в те часы, что чувствовала, как вела себя, что на самом деле говорила на допросах. Ведь, согласно протоколу, она созналась в шпионской деятельности в пользу Германии. Рассказала, как встречалась с резидентом германской разведки и получала от него задания. Сначала в Крыму, где жила до спецпереселения, затем уже здесь, на Урале – в глухом лесозаготовительном поселке. Удивительно, но резидент «нашел» ее и тут. Приказал поджигать тайгу, вести среди жителей антисоветскую пропаганду. Никому это не показалось бредом?

- Ну, да. Попробуй не сознайся, когда все кости перемалывают! – ухмыльнулась Галина. - Поистине, бумага все стерпит.

-Этот абсурд запротоколирован, подписан начальниками и аккуратно подшит в дело. Маразм, который сейчас трудно понять и объяснить. А ведь он длился в стране несколько десятков лет, - рассматривая листы, говорила Алевтина.

- Посмотрите вот эти листы, здесь часть протокола допроса бабушки Кати, это впоследствии и послужило основанием для высшей меры наказания. (Стилистика, орфография и пунктуация сохранены) - Авт.):

Из протокола:

«До высылки на Урал меня и моих детей я выполняла ряд поручений, даваемых мне, (далее вымаранное чернилами имя резидента Германской разведки. - Авт.) контрреволюционного характера. Он мне часто говорил, когда мы встречались, что задания, которые я выполняю, даются немецкой разведкой, и я выполнять их должна осторожно и аккуратно.

В одном из разговоров он мне сказал, что он, начиная с 1925 года, находится на связи с одним известным немецким разведчиком Джековым. Когда в 1930 году меня и мою семью выслали на Урал (опять вымарано чернилами имя. - Авт.) – встречи временно прекратились, стала вести переписку с 1931 года, как я уже сказала до 1935 года. А он до 1935 года проживал в Крымской АССР, а с 1932 года уехал в Германию, затем в Швейцарию.

Из Швейцарии резидент мне писал письма, посылал денежные переводы. (Это в тайгу, что ли? – Авт.). И так до 1935 года. Затем связь временно у меня с ним прекратилась. Причины мне неизвестны, почему он перестал писать и отвечать на мои письма.

По прибытии в ссылку в лесопункт Надеждинского района Свердловской области «Пасынки» я в 1934 году познакомилась и близко сошлась с немкой Розой. Тоже спецпереселенкой (Фамилия вымарана чернилами. - Авт.). У нас с ней были частые и длинные разговоры на контрреволюционные темы. Мы всячески выражали свое недовольство и озлобление против Советской власти, руководителей ВКП(б) и Советского правительства.

Часто сходились во мнениях, что необходимо вести борьбу с Советской властью и путем насильственного свержения устранить ее. Причем, Роза обращала мое внимание на то, что в этом деле поможет ее родная страна – Германия, которой мы должны помогать.

Я уже помогала практически: по заданию германской разведки совершила три поджога леса на территории Сосьвинского леспромхоза, в результате чего выгорела значительная площадь тайги. Вывела также из строя дизель-электрогенератор, который подает свет в дома. Об этом я доложила Эльвейн. (Наконец-то, фамилию Розы следователь не вымарал. Видимо, просмотрел. – Авт.). После чего она предложила быть у нее на связи и выполнять ее поручения. На что я дала согласие».

- Знаете, - иронично ухмыльнулся Володя, - я представить не могу: сидят две престарелые женщины в таежном, богом забытом поселке и планируют убить Сталина, свергнуть Советскую власть. И все это в ста двадцати километрах от районного центра, где и дороги-то нормальной нет, в пятистах километрах от области и более, чем в две тысячи пятистах километрах, от Москвы.

- А когда это были поджоги, организованные бабой Катей? – удивилась Лида. – Я не слыхала об этом. А дизель - электрогенератор?

- Ты серьезно считаешь это правдой? – окоротил ее Борис. Лида прикусила язык.

- Это ж как надо было издеваться над человеком, чтобы он признал эту чушь и подписался под ней... – шмыгала носом Лида. - И язык какой-то кондовый, топорный. Баба Катя так не говорила!

- Давай продолжу цитировать протокол допроса, - после паузы проговорил Владимир.

Из протокола:

«Вопрос: Укажите, какие поручения вы получали от агентов немецкой разведки?

Ответ: Вести контрреволюционную агитацию против Советской власти. Распространять всяческую клевету в адрес руководителей Коммунистической партии и государства. Совершать различного рода диверсии. С тем, чтобы подорвать мощь Союза Советских Социалистических республик.

Вопрос: Вы практически выполняли даваемые вам поручения?

Ответ: Да, я практически выполняла даваемые мне поручения.

Вопрос: Укажите конкретные факты Вашей практической деятельности как агента немецкой разведки?

Ответ: Фактов было много, и я их уже все не припомню…»

- А что за Роза у вас там была? Девки, кто помнит Розу? – Борис повернулся к старшим сестрам Лиде, Валентине и Алевтине.

- Да ты чего, Борис? Какая немка Роза в лесах на Урале? – изумилась Валентина. - Наговорила на себя баба Катя! Роза или Эльза была еще в детстве, в Крыму! А на Урале у нас не было такой знакомой и в помине!

- Вот, бл…! Били ее, что ли?

- А, скажешь, нет?!

Горько было внукам бабы Кати было читать строчки этого протокола полувековой давности, акты обысков, записки фискалов о том, что их бабушка на самом деле не тот человек, за которого здесь себя выдает. Почему доносители среди сотен таких, как она, спецпереселенцев, выбрали именно ее на закланье в НКВД? Чем привлекла внимание эта женщина, у которой на тот момент было четверо несовершеннолетних детей. Тощая папка уголовного дела под номером 31245 должным образом не проливала свет, не давала ответы на все вопросы большой родни. Шпионка – и все тут.

И все- таки ключ к обвинительному заключению их бабушки Барановой Екатерины Ивановны был найден. Правда, через год. Во время следующей поездки Володи в Крым. И эти записи в закрытой папке тоже лежали в его дорожной сумке.

2.Бешкуртка- Вакуф

У Ивана Дмитриевича Непретимова и его жены Натальи в Крыму, в Белогорском районе на хуторе Дорте, в деревне Бешкуртка – Вакуф было крепкое хозяйство, очень богатое по тем временам: несколько коров, два быка, двадцать овец, сорок гектаров земли, хороший сад, усадьба. За хозяйством присматривал работник – крымский татарин по имени Абляс. Он ухаживал за скотным двором, пас овец и коров, поддерживал порядок во дворе, где ходили в загоне индюки, гуси и куры. Их количество никто никогда не считал. Просто знали – много у Непретимовых всякой живности!

Крымский татарин Абляс был трудолюбивым работником, жил на скотном дворе на сеновале, ел немного, но сытно, одежду носил аккуратно. На сеновале он смастерил себе что – то вроде шалашика. Это были его личные апартаменты. Иван Дмитрич не раз предлагал Аблясу перебраться в одну из комнаток большого дома, но татарин ни в какую не соглашался. Во второй половине дня в уголке усадьбы он выбирал уютное место, расстилал небольшой коврик и молился Аллаху. В это время окружающий его мир не существовал. Он никого и ничего не замечал, шептал какие – то непонятные слова и раз за разом касался лбом земли.

Сыновья Ивана - Пашка и Костя -нередко в эти минуты подшучивали над работником. Пашка однажды взял его высокие галоши, которые стояли рядом, и пустил их по ручью, который протекал ранней весной вдоль дороги мимо дома. Они солидными пароходами проплывали мимо соседских дворов, радуя полуголых загорелых пацанов, пускавших лодочки из щепок и палок. Пашка с Костей устраивали морской бой - кидали в них палки и куски глины, пытаясь потопить «вражеские корабли». Летом ручей пересыхал, тогда Пашка придумывал новую забаву: калоши со вставленными палками и намотанными лоскутами в виде парусов болтались в бочке с дождевой водой. Абляс и ухом не вел, не стремился пресечь действия озорника. Молитву прерывать нельзя. После молитвы он ругался на своем языке, тряся кулаком вслед удиравшим ребятам. Работник плохо знал русский язык, но понимал почти все. В другой раз младший из сыновей Митька собрал деревенских ребят, которые во время молитвы татарина бросали в него мелкие камешки из – за укрытия. Абляс и тут вытерпел. Но после завершения ритуала, схватив несколько высохших лоз виноградника, гнался за ребячьей ватагой до тех пор, пока с ноги у него не спала калоша. Грозил кулаком вслед пацанам и ругался на своем татарском языке.

Одеждой Абляса был набор взаимозаменяемых предметов. Рукава рубашки, френча, телогрейки, полушубки, штанины брюк крепились к основному, «базовому», как сейчас говорят, элементу одежды - жилету - отдельными ремешками. Рукава и штанины он пристегивал и отстегивал в зависимости от того, какая погода стояла на улице. Ребята и тут проказничали. Забирались к нему в шалашик, вытаскивали из мешка его одежду и обрезали ремешки. Абляс стоически терпел проказы пацанов и вновь и вновь пришивал ремешки. К чести, никогда не жаловался на проделки детей хозяину, Ивану Дмитриевичу.

В воскресенье вся большая семья Непретимовых собиралась за столом в садике. После ужина старенький дедушка обязательно разрезал большой арбуз. Спелый плод лопался в его руках, рассыпая брызги сахарных коралловых крупинок, попадавших счастливым ребятишкам на нос и на щеки. Они слизывали их с губ, облизывали руки и смеялись. Катеньке как самой младшенькой часто доставалась сахарная серединка. Она быстрее всех съедала ее и просила разрешения принести другой арбуз.

- Давай, неси! - улыбался дед. - Разрежем!

Девчонка пулей летела во двор и ныряла в подвал. Там на специальном стеллаже, сколоченном отцом, лежала гора спелых арбузов разного размера. Катя выбирала средней величины ягоду и спешила к столу, и ей снова доставалась сахарная серединка. Вкус арбузов навсегда остался вкусом детства и защищенности, ощущения заботы и тепла.

Наталья баловала ее, как сказочную принцессу, и каждое событие обыгрывала, как сказку, как чудо. То новое платье ей сказочная фея принесла, то ленточки волшебная птичка оставила.

В марте – начале апреля случилось одно маленькое чудо, вызвавшее в Катеньке ощущение счастья.

- Мама, аисты прилетели! Аисты! - Катя вбежала в дом. - Птицы поселились на нашем тополе.

Наталья и Коська выскочили во двор. На вершине тополя, в гнезде, на ярком фоне заката мирно стояли две великолепные птицы. Изящные, с острыми клювами, ослепительно белые, лишь по кромке крыльев - черное торжественное оперение.

Аисты прилетали каждый вечер. Катя выбегала во двор и любовалась этими прекрасными птицами. А когда пыталась подойти ближе, аисты настораживались, замирали. Замирала, переставая дышать, и Катя, боясь их вспугнуть.

Он и Она... Семья... Два любящих друг друга существа. Они беспредельно высоко от земли, от людей, от всего мира. Им хорошо вдвоем, а все остальное для них не существует. Быть высоко, вдвоем - вот счастье!

Катя с завистью смотрела на то, как подруга заботливо перебирает перья на крыльях суженого, как он, лишь заслышав пугающий звук, каждый раз настораживался в готовности защитить ее. В эти минуты на душе у девочки становилось легко и радостно.

Однажды пошел сильный дождь. Сверкала молния, а вслед за ней - гром. Ливень был такой, что буквально в метре невозможно было разглядеть предмет. Потоки воды помчались по улице, размывая дорогу в кашу, угрожающе стучали по крыше, в окна, в двери, пытаясь распахнуть их. Катя подбежала к окну и закрыла створки. В это мгновение громыхнуло так, что содрогнулись стены и звякнули стекла. Она подумала: «Как там аисты? Живы ли? А вдруг молния ударила в дерево и убила их?» Но выглянуть не решилась.

Ранним утром она с волнением вышла из дома. Гроза миновала, будто и не было ее вовсе. Только прозрачные лужи и вязкая, как манная каша, почерневшая от сырости земля напоминали о вчерашнем ливне. Она посмотрела на птичью гостиницу. Аисты спокойно и величаво стояли на фоне голубого неба, а восходящее солнце играло первыми лучами на их белых, словно вымытых одеждах. Всем своим детским существом Катя почувствовала, что от аистов исходит неимоверная сила жизни и уверенности: вдвоем можно победить любые невзгоды, преодолеть все тяготы, которые встречаются на пути! Казалось, того, кто любит и любим, обязательно убережет судьба.

Катюшино маленькое сердечко болело за всех. Она переживала за старенького дедушку, еле передвигавшегося по двору, но пытавшегося чем-то помочь детям, жалела маму и папу, с утра до вечера работавших в поле, в саду и по дому, защищала своих старших братьев, которые вечно хулиганили и получали потом от родителей, часто сидела с одиноким Аблясом и слушала его жалостливые татарские песни. Всегда она заступалась и за немецкую подружку Эмму, над которой порой по глупости подсмеивались соседские мальчишки только за то, что была «не такая», «немчура».

По итогам переписи 1897 года, в Крыму жило почти тридцать две тысячи немцев. Родители Эммы Бернштейн приехали в восьмидесятых годах девятнадцатого века. Им дали шестьдесят десятин отличной земли, и они зажили безбедно своим хозяйством. Мать Эммы, фельдшер, быстро стала уважаемым человеком во всех деревнях и хуторах, примыкавших к Старому Крыму. Она была приветлива, улыбчива, немногословна и имела «легкую руку». Все манипуляции, которые бы она ни делала, были безболезненными, и раны быстро заживали, а хворобы отступали. Про отца и говорить нечего: там, где в каждом доме своя скотина, ветеринар – самый желанный гость. Ему и первые фрукты - овощи, и мука, и деньги, и все, что душа пожелает.

С Эммой Катя подружилась сразу, как только Бернштейны приехали в Старый Крым и поселились по соседству. Пока они обустраивались с дороги, Наталья и Иван Дмитриевич помогали переселенцам. Мать Кати в первые дни готовила им обеды и ужины, отец плотничал, мастерил для них временное жилье и хозяйственные постройки. Обе семьи были довольны дружбой девочек. Катя, хоть и не немка, но была опрятной, разумной, нежной девочкой, что, наверное, соответствовало представлениям Бернштейнов о подруге для их воспитанной дочки. Наталья с Иваном тоже радовались тому, что доктор и ветеринар в соседях, - детишек много, и надежнее, когда возможная помощь рядом. Обе семьи доверяли друг другу самое дорогое – детей. Порой Непретимовы брали Эмму с собой в Феодосию или на море в Коктебель.

От Старого Крыма до Коктебеля, поселка на побережье, где к девяностым годам девятнадцатого века еще стояло всего несколько домиков, а население составляло не более пятидесяти человек, часа три езды на телеге по белой пыльной дороге. Поехать на море при большом хозяйстве могли лишь раза два – три, от силы четыре за длинное лето. Родители Кати сажали ребятишек на телегу, брали с собой дядьев, их жен, детей, Катину подругу Эмму, запрягали пару лошадей, а то и тройку, чтоб бежали быстрее, и отправлялись в однодневное путешествие. Выезжали рано, чуть светало, чтоб успеть накупаться досыта. Ребята, как только отъезжали от поселка, выпрашивали у матери что- нибудь пожевать.

- А я кому говорила, чтоб завтракали плотнее? Терпите до обеда! - ворчала Наталья.

- Ну, мамочка, родненькая, - дипломатично начинала Катя переговоры, санкционированные старшими братьями, - мы только по пирожочку. Ну, любименькая…

- Ай, ты, стрекоза! Подлиза ты моя, – сердце матери таяло, и она выдавала на каждую загорелую моську своих детей и племянников по пирогу с яблоками, ягодами или булке с маком. Детвора заваливалась на матрацы, набитые соломой, и, глядя в бесконечное светло - лазоревое небо, начинала есть. С пирожком дорога была веселее.

- Вы откусывайте маленькими кусочками! И долго держите! Еще дольше, - шмякнув Пашку по макушке, учила Катя. – Не торопитесь. Экспериментируй. Пусть кусок растворится во рту, тогда его и жевать не надо, и он сам проглотится. Я давно заметила: так он вкуснее. И дольше есть потом не хочется.

Пашка принимал серьезный вид и, сведя выгоревшие брови к переносице, сосредоточенно начинал очередной эксперимент.

- Ну, как? Вкуснее? – пытала его Катя.

- Погоди ты.

- Ну? – строго повторяла Катя.

- Надо еще один пирожок. Так не понятно, - мудрил Павел.

- Не финти. Все понятно. Вкуснее? – снова выпытывала она у брата.

- Ага, вроде, вкуснее.

- Если «вроде», значит, плохо стараешься.

Пашка, заглотив пирог, окликал мать, прилегшую с родственницами поболтать.

- Мам! Дай еще пирог!

- Чего?! – возмущалась Наталья.

- Мне для экспериперимента, - важно с ошибками выговаривал он.

Женщины, упав на матрац, хохотали:

- Ремня тебе папкиного для эксперимента! Слово сперва выучи! – но пирог юному исследователю выдавали. Для эксперимента же!