Чары Болотной Тени. Лето в Тихой

— Да это всё блёсны твои, — отозвался тот, широко улыбаясь.

— Макар, а ты чего не дома-то? Обед же скоро, тебя Мария не потеряет? — спросил дед посмотрев на Макара.

— Да я у вас пообедаю, — отозвался Макар, — мама… в магазин ушла.

Обменявшись быстрыми взглядами и стараясь не выдать волнения, мы потопали к дому. Впереди шёл дед, напевая что-то под нос, за ним следом Михаил, а мы с Макаром и Серёгой плелись сзади. Рос весело бежал впереди и теперь тащил в зубах ящик с уловом, который он подхватил у Михаила вместо корзинки. Дойдя до крыльца нашего дома, Рос аккуратно поставил его на широкую ступеньку.

Дед подошёл к ящику и с лёгким кряхтением откинул крышку. Выхватив глазами самого крупного окуня, чешуя которого отливала серебром, он ткнул в него пальцем:

— Вон того толстопуза я поймал, — сказал он с гордостью, довольно прищурившись.

— А я вон ту щучку длинную! Еле вытянул! — произнёс Михаил Егорович и указал на длинную рыбу с острыми зубами, лежавшую поверх остальных. — Тянул её, думал, леска порвётся, а она всё билась, как зверь!

— А запах-то какой! М-м-м… — протянул Серёга с ноткой сарказма и, поддев крышку, ловко закрыл ящик.

— Флинт, ты где? — звонким голосом позвал своего пса Макар. — Флинт, мы вернулись!

Из-за нашего сарая, крытого дранкой, с радостным лаем выбежал маленький пёсик. Флинт мчался к своему хозяину, будто они не виделись целую вечность. Он бросился к Макару, подпрыгнул, положив передние лапы ему на колени, и принялся лизать его руки. Макар, смеясь, присел на корточки и обнял пса.

Рос и Флинт уже были старыми приятелями. При встречах они обменивались собачьими «лапопожатиями» — лёгкими толчками носов и игривым покусыванием ушей. Иногда по вечерам они вместе носились по полям, гоняя сверчков, чьи трели наполняли тёплый воздух, или пугали лягушек у пруда, оставляя за собой весёлый хаос. Вот и сейчас, увидев друг друга, псы замерли на мгновение, а затем принялись резво беситься и бросились вдогонку друг за другом. За оградой мелькнула яркая стрекоза, её крылья сверкнули изумрудным блеском в солнечных лучах, и четвероногие друзья, заливисто лая, помчались за ней через соседний луг, поросший высокой травой и усыпанный жёлтыми цветами одуванчиков. Их тёмные силуэты виднелись среди зелени, а лай эхом разносился над полем, пока они не скрылись за небольшим холмом.

Дед, всё ещё стоя у ящика с рыбой, удивлённо уставился на собак, которые уже исчезли вдали, и, повернувшись к Макару, спросил:

— А что вы лохматого-то с собой не взяли? Зачем его дома оставляли?

— Так надо было, — ответил я, взглянув на Макара, который всё ещё смотрел в сторону луга. — Сейчас мы всё расскажем. — Развернувшись, я направился в дом, бросив через плечо: — Давайте на стол накрывать, а то есть очень хочется.

Пока дед с Михаилом раскладывали по местам рыболовные снасти в сарае и выстраивали аккуратно в ряд удочки, катушки, крючки и разноцветные поплавки, мы занялись подготовкой обеда.

Примерно через полчаса стол на веранде преобразился, и аппетитные ароматы наполнили воздух.

В центре стояла миска с салатом из свежих овощей, приправленных зелёным луком и укропом. Рядом — тарелка с горой домашних сосисок из рубленого мяса, от которых поднимался лёгкий пар, и миска с дымящейся картошкой в мундире. Хлеб, нарезанный толстыми ломтями, лежал в плетёной корзинке, а рядом красовались банки с грибами и кувшин с холодным квасом.

Пока мы уплетали сосиски и хрустели салатом, я рассказал, что произошло. Дед слушал спокойно, его лицо оставалось невозмутимым, словно такие истории были для него привычным делом. Михаил же, ещё не привыкший к подобным странностям, сидел с широко раскрытыми глазами, то и дело задавая те же вопросы, что и Макар в начале, но ответов у нас не было.

— Его нужно как-то к колодцу назад заманить и оставить там, — сказал дед задумчиво. — Само оно не уйдёт.

Я удивлённо посмотрел на него:

— Ты уже с таким сталкивался?

Дед кивнул, отложил ложку и начал рассказывать:

— Да, несколько лет назад, по осени, с Семёном такое приключилось. Брат его двоюродный, Евгений, в гости приезжал. Погостил немного, да домой собрался и вроде уехал, а позже Семён на озеро ходил и так же, как и вы, услышал, что эта сволочь его из колодца зовёт. Лик наплёл ему, что перед отъездом он, якобы, решил прогуляться и угодил в колодец. Семён тогда долго мне не верил, пока брат из города не позвонил ему и не сказал, что добрался хорошо.

Я подался вперёд:

— Погоди, так дед Семён тоже в курсе всех этих странных дел?

— В курсе, конечно, — спокойно ответил дед. — В деревне всегда происходило… странное. В этом я на Семёна, как на себя могу положиться.

— А как вы избавились от… — начал Серёга.

— От Лика, — продолжил за него дед. — Он тогда пакостей много натворил, пока мы придумывали, как обманом заманить его назад к колодцу. Кур у соседей потравил, все поленья у Семёна сжёг, чуть беды страшной не случилось. Хорошо хоть вовремя потушить успели. Табак его погубил, да много всего противного успел… тьфу! Надо его ликвидировать по-быстрому, пока он тут нам не устроил всякого.

Он встал из-за стола, поправил ремень и окинул нас взглядом.

— А как вы его выманили-то? — спросил Макар, глядя на деда с любопытством.

— Слабость у них есть к вещицам всяким красивым, к талисманам, побрякушкам в общем. Вот и у Лика, который Евгения подменил, тоже такая имелась. Больно ему приглянулась подвеска с хрусталём, которую Семён для Шуры ещё в молодости сам сделал.

Хрусталь этот Семён нашёл в земле, когда копал огород за домом. Камень, прозрачный, как застывшая вода, лежал в глинистой почве, переливаясь на солнце, будто звезда, упавшая с неба. Такие кристаллы, как рассказывал Семён, иногда находят в наших краях — они растут в земле, словно волшебные корни, собирая в себе свет и чистоту. Этот хрусталь был особенным: гладкий, с мягкими гранями, он сиял даже в тени, и Семён, увидев его, сразу решил сделать из него подарок для своей жены.

— Ну вот, — продолжал, немного помолчав, дед, — Семён как-то в разговоре с Ликом специально сболтнул, что это, мол, безделушка, а он знает место, где таких камушков целая куча да и покраше найти можно. Лик тогда загорелся сразу, показать попросил. Мы и пошли другой дорогой к колодцу, не со стороны озера, а через лес напрямую. Вечером специально, чтоб чертище это ничего не заподозрило. Глупый он всё-таки, как ребёнок маленький, и обмануть его легко оказалось. В общем, там мы его в колодец и скинули обратно…

Дед замолчал, и на веранде воцарилась тишина. Все сидели, переваривая эту историю, и слушали, как где-то вдали лаяли наши псы, всё ещё гоняясь за своей стрекозой.

— Давайте баню затопим, — предложил Михаил Егорович, отодвигая тарелку и вытирая руки салфеткой.

— Да, давайте, — согласился дед, — мы рыбий дух смоем, а заодно, может, и мысли придут в порядок.

— Деду Семёну надо всё рассказать, — предложил я. — Раз он в курсе, то тоже может помочь.

Серёга, до этого задумчиво ковырявший вилкой остатки салата, оживился:

— Давайте сгоняю к нему, пока вы тут с баней возитесь, — сказал он и, встав из-за стола, мигом унёсся за калитку.

Макар растерянно посмотрел на меня:

— А я?

— А что ты? — улыбнулся я, глядя на парнишку. — Ты с нами пока поживёшь.

И я ласково потрепал его по макушке.

— Всё хорошо будет, — постарался подбодрить я его, и Макар слабо улыбнулся в ответ.

Он держался молодцом, но было видно, что он расстроен, скучает по маме и всё ещё пытается осмыслить случившееся.

Дед с Михаилом кололи дрова за домом, и ритмичный стук топора эхом разносился по двору, сливаясь с гудением ветра. Мы убрали со стола, сполоснули посуду и направились к бане, что стояла у самого края участка, окружённая густыми зарослями малины. Спелые ягоды алели на кустах, словно маленькие фонарики, покачиваясь в свете угасающего солнца. Из трубы уже поднимался лёгкий дымок, и запах горящих дров смешивался с ароматом трав, пропитанных вечерней росой. Внутри печи потрескивали поленья, и жар от раскалённых камней уже начинал обволакивать стены. Мы с Макаром замочили берёзовые веники в большом эмалированном тазу. Вода пузырилась, впитывая аромат листьев, и веники, будто оживая, источали терпкий, лесной дух.

Пришедший в скором времени дед Семён, как всегда, шутил, что баня — это «святилище», где растворяются все заботы, а голова становится ясной. Пар обнимал, словно мягкое одеяло, а волшебные запахи уносили прочь все тревожные мысли хотя бы на время. Мы перебрасывались историями, смеялись, Михаил поддавал жару, а за стенами бани мир затихал, растворяясь в сумерках.

Далёкий Отзвук

Под ногами у меня был лишь крошечный, поросший густым и скользким мхом островок земли, казавшийся жалким клочком суши посреди бесконечного болота. Это место дышало кошмаром: топкая трясина простиралась во все стороны, как живое, голодное чудовище, покрытое слоем гнилой воды, где пузырились ядовитые газы. Они лопались с отвратительным чмоканьем и выпускали удушливые испарения. Вода то и дело вздувалась, словно под ней копошились невидимые твари. Воздух был тяжёлым, пропитанным влагой, и каждый вдох приносил ощущение, будто глотаешь комок слизи. Болото шептало угрозы; его поверхность усеивали гниющие стебли, торчащие, как сломанные кости, а в отдалении слышался зловещий плеск, намекавший на скрытые глубины, где могло затаиться нечто древнее и злобное.

Болото… Как я вообще здесь опять оказался?!

Стоя босиком на этой сырой, пронизанной холодом почве, которая цепко хватала за ступни, не отпуская, я не знал, куда податься: кругом стелился густой, молочно-белый туман, словно саван, окутывающий всё в сумраке, а сквозь редкие просветы в ветвях деревьев едва проступал тусклый, серый свет, делая мир ещё более зловещим и безысходным.

Деревья здесь были поистине странными; их толстые, корявые стволы, покрытые гнилой корой, напоминающей разлагающуюся плоть, оплетали агрессивные плетистые растения — лианы с колючими шипами и листьями, которые ползли вверх, обвивая ветки в удушающем объятии, а затем спускались вниз тяжёлыми клочьями, которые шевелил порывистый ветер, заставляя их качаться, как висельников на ветру.

Тут порыв ветра принёс совсем иной аромат — нежный, притягательный запах свежей выпечки, который рассеивал мрак, словно волшебный эликсир. Он был почти осязаемым и клубился розовой дымкой среди стволов, переливаясь мягкими оттенками, как утренний рассвет, а затем уходил вглубь болота тонкой, еле заметной лентой, извивающейся между деревьями, приглашая следовать за собой в неизвестность.

В следующий миг прямо под ногами, посреди этой гнилой воды, от моего островка протянулась тропинка из кувшинок: их круглые, глянцевые листья, усыпанные каплями росы, сомкнулись в плотную и, казалось, надёжную дорожку, мерцающую зелёными бликами под слабым светом.

Я осторожно ступил на них — листья слегка прогнулись, но выдержали мой вес — и я двинулся вперёд, следуя за ускользающей полоской розового благоухания. По мере продвижения листья то и дело утопали в илистой воде, заставляя меня балансировать на краю, а иногда перепрыгивать на те, что оставались на поверхности, чувствуя, как холодная жижа брызжет вверх, пачкая ноги. Запах петлял среди деревьев, ныряя под свисающие лианы, которые хлестали по лицу, как плети. То он становился густым, обволакивающим, наполняя ноздри сладостью, то почти пропадал, превращаясь в еле уловимый намёк, но никогда не терялся полностью. Он будил во мне неукротимый голод, заставляя слюну скапливаться во рту, а желудок сжиматься в спазме, словно я не ел целую вечность.

Вскоре, несмотря на то, что я блуждал в глухом, непролазном, полном гнили болоте, я вышел на чудесную, залитую солнцем полянку, где мягкая, пушистая травка колыхалась под тёплым июльским бризом, а вокруг цвели потрясающие фиолетовые колокольчики и целое море чертополоха. Я даже и не знал, что эти пушистые колючки могут так обильно и красиво цвести. Посреди этой идиллии стоял небольшой, словно сошедший со страниц доброй сказки домик с нежно-розовыми ставнями, лениво покачивавшимися на ветру. Его крыша тонула в густом бархатистом мхе насыщенного тёмно-зелёного цвета — таком пышном и живом, будто он медленно рос сам по себе, впитывая солнечный свет и лесную тишину, превращая дом в часть волшебного мира. Из открытого окна домика и доносился этот удивительный аромат, который привёл меня сюда. Дверь была приоткрыта, а изнутри лилась приглушённая, приятная музыка. Мелодия, кажется, звучала из музыкальной шкатулки и была слегка навязчивой. Её переливающиеся ноты напоминали далёкий звон колокольчиков. Она вилась, как серебряная нить, то ускоряясь в игривом вальсе, то замедляясь в задумчивой балладе. Мотив казался таким знакомым, что я невольно начал напевать его про себя, чувствуя, как он будит забытые воспоминания, и с растущим интересом шагнул в дом.

Но как только моя нога коснулась первой ступеньки аккуратного крылечка, под ней всё начало расползаться и гнить: древесина потемнела, покрываясь плесенью, и мелкие лианы того самого растения, что оплетало деревья на болоте, молниеносно поползли вверх, обвивая стены с треском, словно живые щупальца. Буквально за считанные секунды плесень и гниль поглотили дом: балки ломались с оглушительным хрустом, стены раскалывались пополам, а лианы стягивали всё туже, разрывая крышу на части, как пасть хищника, пожирающего добычу. Окна треснули, стёкла посыпались осколками, а весь дом корчился в агонии, превращаясь в руины под натиском этой зелёной заразы, которая шипела и росла с немыслимой скоростью, окрашивая воздух удушливым оттенком разложения.

Едва я сошёл с крыльца, оно полностью разложилось под моими ногами, осыпаясь в труху, и я оказался у чёрного провала в земле, который остался на месте дома, откуда всё так же доносилась эта привязчивая мелодия.

Запах резко изменился: сладковатая вонь гниющей плоти, смешанная с душком плесени и серы, забивала дыхание, вызывая рвотные позывы и ощущение, будто всё отравлено ядом.

Немного помедлив, непонятно зачем, видимо повинуясь какому-то внутреннему инстинкту, я шагнул прямо в зияющую пустоту…

И резко открыл глаза.

В комнате царил мягкий утренний свет, и за окном щебетали птицы в изумрудной листве деревьев. Рос мирно посапывал у моих ног, свернувшись клубком, а одеяло, скрутившись в хитрый узел, обвилось вокруг моей шеи, затрудняя дыхание. Совсем неудивительно, что мне приснился такой странный и запутанный сон. Я начал разматывать его и пытался освободиться от этой тёплой ловушки, ёрзая и пыхтя, как медведь в берлоге. Рос, почувствовав мою возню, приоткрыл сонные глаза и с минуту наблюдал за мной с комичным интересом, наклонив голову набок, словно размышляя, стоит ли вмешиваться. Затем, всё-таки решив помочь, он схватил край одеяла зубами со своей стороны, спрыгнул с дивана и с энтузиазмом дёрнул изо всех сил. Я не удержался, перекувырнулся через край и с грохотом рухнул на пол, запутавшись в ткани, как в комичной пародии на цирковой номер. Рос, довольный «спасением» меня из объятий этой коварной тёплой тряпки, радостно залаял и принялся облизывать мне лицо мокрым языком, оставляя слюнявые следы.

— У вас тут всё в порядке? — выглянул из кухни Михаил, оглядывая комнату.

— Да, всё хорошо, — ответил я, всё ещё лёжа на полу.

— Приходите тогда завтракать, мы тут блинчиков напекли, — сказал Михаил и скрылся на кухне.

— Ну что, Рос, пойдём? — спросил я у пса, почёсывая его за ухом. Тот закрутился на месте, подпрыгнул, а потом нетерпеливо потянул меня за край футболки на кухню.

За столом уже сидели все наши, ну или почти все: дед, Михаил и Макар. На большой лиловой тарелке высилась целая гора блинов — золотистых, тонких, с хрустящими краешками, уложенных в высокую стопку, которая дымилась теплом, источая одурманивающий аромат.

Макар выглядел весёлым: он ловко подхватывал блинчик пальцами, макал его в густые, кремовые сливки из миски, отправлял в рот с чавканьем и запивал чаем, который был заварен в прозрачном чайнике. Внутри плавали крупные листики заварки, дольки спелого яблока, мандарина и пахучие палочки корицы.

Дедушка смешивал в небольшой чашечке сметану со сгущённым молоком, намазывал ею блинчик, выкладывая на него свежие ягоды малины из стоящей рядом чашки, заворачивал блинчик в аккуратный рулетик и с наслаждением откусывал, закрывая глаза от удовольствия.

Михаил же накладывал себе в блюдечко пару ложечек сливок, прихватывал несколько ложечек варенья из молодых сосновых шишек, смешивал всё в сладкую пасту и обмакивал блинчик. Вприкуску он ел целые шишечки из варенья, мягкие и пропитанные сиропом.

Я просто обожал это варенье, даже не знал, что с прошлого года у нас остались ещё запасы, и сейчас очень обрадовался, обнаружив эту сладость на столе.

Дед протянул мне пустую кружку, и я, налив себе из чайничка душистый чай, с жадностью накинулся на блины, макая их во всё подряд и пробуя всеми способами сразу: один с густой сметаной, другой с хвойным вареньем — добавляя малину, которая лопалась на языке взрывом свежести, и добротно поливая всё это золотистой, тягучей сгущёнкой.

Блины были тонкими и очень нежными, словно лепестки цветов, с лёгкой румяностью по краям, и казалось, что горка вообще не становится меньше — так много их было, и рука тянулась к ним снова и снова.