История герцогов Бургундии из дома Валуа (1364–1477). Том 2

Самонадеянность герцога Гельдернского была так велика, что его письма с вызовом королю Франции были написаны весьма непочтительным языком и даже не содержали никаких причин для войны. Бедный оруженосец, доставивший их, сильно опасался, что ему несдобровать за доставку подобного послания. Он сначала прибыл в Турне и вручил письма прево города, затем хотел вернуться обратно; но прево посадил его в тюрьму и послал спросить у герцога Бургундского, что с ним делать. По приказу Герцога его доставили в Париж. Тут уж он считал себя мёртвым; напротив, его не стали считать ответственным за поступок его господина; король даже подарил ему прекрасный серебряный кубок с пятьюдесятью франками внутри [19].

В любое другое время подобное оскорбление вызвало бы немедленное возмездие. Высшие бароны Франции были весьма разгневаны; они говорили, что король не должен щадить ни усилий, ни расходов, чтобы заставить этого мелкого князя извиниться за свои дерзкие слова; и что если не отправиться на поиски столь наглого соседа, иностранцы станут плохо говорить о знати Французского королевства, чей долг — хорошо советовать королю и хранить его честь. Сир де Куси был одним из самых ревностных, требовавших отомстить этим немцам [20]. Но королевский совет тогда находился в больших затруднениях.

Пока коннетабль готовил в Трегье свою экспедицию в Англию, герцог Бретонский, чтобы заключить мир с англичанами, которые, будучи им недовольны, освободили Жана де Блуа, его соперника в герцогстве Бретонском, решил погубить коннетабля, их самого страшного и неутомимого врага. В то же время он помышлял о мести; ибо коннетабль, не боясь ему досадить, выдал свою дочь за Жана де Блуа. Кроме того, с тех пор как он поступил на службу Франции, он проявлял такое рвение, что привлёк всех главных сеньоров Бретани стать, как и он, слугами короля; так что они почти перестали быть подданными и послушными своему прямому сеньору [21].

Накануне отплытия герцог Бретонский собрал большой парламент баронов и рыцарей Бретани. Он любезно попросил коннетабля присутствовать на нём: сир де Клиссон счёл бы себя виновным перед своим сеньором, если бы не явился, хотя и знал, что тот к нему не расположен. Герцог Бретонский принял его за своим столом с самыми дружескими манерами, затем принял приглашение отобедать у него, пожелал ему счастливого пути и, когда они собирались расстаться, пригласил приехать посмотреть прекрасный замок Эрмин, который он строил близ города. Он сел на коня вместе со своим шурином, сиром де Лавалем, сиром де Бомануаром и несколькими другими рыцарями и отправился в Эрмин.

Герцог Бретонский водил его за руку из покоя в покой, тщательно показывая всё; они вместе выпили в погребе; затем, когда они оказались возле большой башни, герцог Бретонский сказал ему: «Сир Оливье, нет человека, который разбирался бы в каменных работах лучше вас, ведь вы создали столь прекрасные, особенно в вашем замке Клиссон: поднимитесь на мою башню и скажите, как она вам. Я изменю то, что вы осудите. Поднимайтесь; я на минуту останусь здесь с сиром де Лавалем». Коннетабль поднялся по лестнице; но едва он миновал первый этаж, как подосланные люди захлопнули за ним дверь, бросились на него и заковали в кандалы, говоря: «Монсеньор, простите нас, ибо таков наш приказ». Сир де Лаваль, услышав шум и увидев, как дверь закрылась, заподозрил неладное; он взглянул на герцога Бретонского и увидел, что тот весь побледнел. «Ах! Монсеньор, что вы хотите сделать? — сказал он; — прошу вас, не замышляйте ничего дурного против моего шурина». — «Сир де Лаваль, — ответил герцог Бретонский, — садитесь на коня и уезжайте». — «Нет, монсеньор, я не уеду без коннетабля», — возразил сир де Лаваль. Тут подошёл сир де Бомануар, который также спросил про коннетабля. Разъярённый герцог выхватил кинжал и бросился на него: «Хочешь, чтобы с тобой поступили, как с твоим господином? — сказал он. — Монсеньор, — ответил сир де Бомануар, — я полагаю, что с моим господином обходятся хорошо». — «Я спрашиваю тебя ещё раз: хочешь ли ты, чтобы с тобой поступили, как с ним?» — «Да, монсеньор». Тогда герцог Бретонский, бледный и дрожащий, поднял кинжал, говоря: «Я выколю тебе глаз; ты станешь одноглазым, как он». Сир де Бомануар преклонил колено и сказал: «Монсеньор, в вас столько доброты и благородства, что, даст Бог, вы поступите с нами по справедливости. Мы в вашей власти; мы прибыли сюда в вашем обществе по вашей просьбе и приглашению; не бесчестьте себя исполнением безрассудной мысли, которая вас обуяла: это произведёт слишком большой шум». — «Что ж, — сказал герцог Бретонский, — с тобой поступят не хуже и не лучше, чем с ним». Он приказал заковать его и заточить.

Вскоре новость распространилась по замку и городу; все были поражены изумлением и думали, что герцог Бретонский собирается умертвить коннетабля и сира де Бомануара. Рыцари говорили: «Никогда ещё князь не покрывал себя таким позором, как герцог Бретонский. Он просил коннетабля пообедать у него; он сам пришёл навестить его в его отеле, пил его вино, просил его приехать осмотреть его замок: а затем задерживает его в плену. Никогда не бывало ничего подобного ни в Бретани, ни где-либо ещё! О чём думает герцог? Он навеки обесчещен и презрен! Не будет больше доверия к князьям, раз герцог так заманил в свой замок и обманул ложью этих мудрых и доблестных людей. На кого же можно и должно более полагаться, чем на своего сеньора? Не должен ли сеньор всегда творить правосудие для своих людей? Если бы мелкий рыцарь совершил такое, он был бы точно обесчещен!.. Что скажет король Франции, когда узнает эти новости? Вот его война с Англией провалена! Герцог Бретонский ясно показывает, что у него на сердце, и как он целиком за англичан. Королю Франции надлежит отомстить за этот поступок… И что же теперь должны делать рыцари и оруженосцы Бретани? Им следовало бы осадить замок Эрмин, захватить Герцога мёртвым или живым и привести этого вероломного князя к королю Франции». Другие, более хладнокровные, добавляли: «Сир де Лаваль остался с ним, это мудрый и благоразумный сеньор, он сумеет вернуть Герцога на добрый путь».

Тем именно и занимался сир де Лаваль, и времени терять было нельзя. Ибо трижды герцог Бретонский приказывал заковывать коннетабля и класть его голову на плаху, затем приказывал сиру де Бавалану, управляющему замком, засунуть его в мешок и бросить в воду. «Ах! монсеньор, — восклицал сир де Лаваль, стоя на коленях, — ради Бога, пощадите! Не совершайте такой жестокости над моим шурином коннетаблем. Он не заслужил смерти: что может так сильно разгневать вас на него? Если он вас оскорбил, клянусь, что он или я возместят нашим телом или имуществом, по вашему желанию, причинённый вам вред. Монсеньор, ради Бога, вспомните, как вы оба были товарищами в юности, и воспитывались в одном доме вместе с герцогом Ланкастерским, тем благородным князем. Вспомните, с какой верностью он служил вам прежде заключения мира с королём Франции; он помог вам вернуть ваше наследство, и вы всегда находили в нём доброго советчика и доброго воина; на вашей службе он потерял этот глаз». — «Сир де Лаваль, — отвечал герцог Бретонский, — оставьте меня, я хочу поступить по своей воле, Клиссон слишком меня оскорбил; вот час моей мести, я ничего не хочу от вас, уезжайте, позвольте мне свершить мою жестокость; я хочу, чтобы он умер». — «Монсеньор, — продолжал сир де Лаваль, — ради Бога, пощадите! Умерьте немного свой гнев, прислушайтесь к голосу разума. Если вы его умертвите, ни один князь не будет так опозорен; не останется в Бретани ни рыцаря, ни оруженосца, ни города, ни замка, ни доброго города, которые бы не возненавидели вас смертельно и не пожелали изгнать вас из вашего наследства; король Англии и его совет даже не будут вам за это благодарны. Вы погубите себя из-за жизни одного человека. Изберите другой замысел, ибо этот ничего не стоит; погубить предательством такого великого барона и такого благородного рыцаря, как сир де Клиссон, значило бы погубить себя перед Богом и перед миром. Подумайте же, что вы приглашали его к себе на обед, что вы приняли его приглашение, что вы привели его в свой замок, показывая ему величайшую любовь, что вы пили вместе как добрые друзья: и вы хотите предать его смерти! Если вы так его ненавидите, возьмите с него выкуп, потребуйте какую угодно сумму; если у него есть города или замки, которые вам подходят, потребуйте их, я ручаюсь, что он их вам передаст».

Ничто не могло утишить ярость герцога Бретонского. Когда этот князь впадал в гнев, он уже ничего не слышал и никого не признавал. Сир де Бавалан также бросился к его ногам и вновь умолял его не бесчестить себя. «Чтобы больше никто не говорил мне об этом, Бавалан, — возразил он, — я хочу получить удовлетворение с этого злодея, который меня оскорбил! Сделай, что я тебе приказал, или ответишь мне жизнью».

Ночь прошла таким образом, сир де Лаваль почти не отходя от герцога Бретонского и без устали возобновляя свои мольбы. Наконец, под утро, к тому пришли лучшие мысли; он задумался о крупной распре, в которую собирался ввязаться, о бесчестье, которым покроет себя, о вероломстве своего поступка. Он предавался этим размышлениям, когда в его покой вошёл сир де Бавалан. «Монсеньор, — сказал он, — ваша воля исполнена; хотя мне это и стоило немалого труда». Услышав эти слова, герцог Бретонский пришёл в отчаяние; он хотел умереть; рыдал навзрыд. «Ах! негодный слуга, — говорил он сиру де Бавалану, — что послушался моей безумной ярости и умертвил столь благородного рыцаря». Но сир де Бавалан мог лишь напоминать ему его собственные слова. «Монсеньор, — отвечал он, — вспомните, как вы мне это приказали и какими угрозами меня запугивали». Герцог Бретонский заперся один и даже отказывался от всякой пищи. Под вечер сир де Бавалан вернулся. «Ах! зачем вы пришли, — сказал герцог, — и зачем являться мне на глаза? Я хотел бы умереть. Увы, если бы я уже был мёртв! Какое средство можно найти от зла, которое вы мне причинили?» Тогда сир де Бавалан ответил ему: «Монсеньор, успокойтесь, мессир де Клиссон не умер. Видя ярость, которая вас одолевала, я позволил вам отдавать приказы по вашей воле; но, подумав о том, что из этого может воспоследовать, я побоялся, как бы вы не оказались впоследствии весьма опечалены, если бы я сделал то, что вы приказали». Герцог Бретонский вдруг очень обрадовался; он не раз обнял сира де Бавалана, говоря ему: «Бавалан, мой дорогой друг, ты был хорошим слугой своего господина, ты оказал мне самую лучшую услугу, какую один человек может оказать другому. Я буду благодарен тебе всю жизнь и даю тебе десять тысяч флоринов из моей казны».

Каким бы радостным ни был герцог Бретонский от того, что не совершил столь дурного поступка, его ненависть к коннетаблю не стала меньше. Он велел позвать сира де Лаваля и сказал ему: «Идите к коннетаблю, скажите ему прямо, что он человек, которого я ненавижу больше всего на свете. Если бы не вы оказались здесь, он никогда бы не вышел отсюда живым; но, дав мне пищу для размышлений, ваши слова спасли его. Потребуйте с него сто тысяч франков, пусть уступит мне город Жюгон и три замка — Блен, Жосселен и Ла-Рош-Дерьен. Тогда я его освобожу, хотя, по-моему, его освобождение когда-нибудь причинит мне великий вред». Сир де Лаваль спустился в башню; он застал коннетабля закованным в тройные цепи, в сыром подземелье, и покрытым лишь жалким плащом, который сжалился и бросил ему один из оруженосцев, его стерегущих. Он ожидал лишь смерти и согласился на требуемый выкуп. «Мой брат де Лаваль, поезжайте, — сказал он, — в мой замок Клиссон, чтобы достать сто тысяч франков, каких хочет герцог». — «Я не уеду отсюда, пока вы отсюда не выйдете, — ответил сир де Лаваль; — герцог слишком жесток, он мог бы раскаяться в моё отсутствие; ему стоило лишь вновь поддаться какой-нибудь безумной и яростной фантазии, и всё было бы кончено. Я скажу ему, чтобы он освободил сира де Бомануара и отправил его».

Герцог на это согласился: «Пусть снимут с них оковы, — сказал он, — и уладьте всё соглашение с ними, ибо я не желаю их видеть». Их вывели из подземелья, им подали трапезу. Слуги герцога Бретонского были очень рады; ибо они с большой неохотой повиновались своему господину [22].

Между тем весть о том, что герцог Бретонский вероломно задержал и собирается предать смерти коннетабля Франции, разнеслась повсюду. Вся его армия, находившаяся в Трегье и готовая отплыть в Англию, была возмущена этим вероломством и тем, что экспедиция сорвана. Адмирал де Вьенн и сир де Куси, также собиравшиеся отплыть из Онфлёра, были ещё более поражены таким происшествием и не хотели в него верить. Сначала они подумали о том, чтобы распустить всех воинов: «Поедем лишь к королю в Париж, — сказал адмирал, — возможно, ему понадобятся наши люди, чтобы послать их против этого герцога. Считаете ли вы, что король Франции должен оставить это дело так? Разумеется, нет. Сорвав наше путешествие и погубив таким образом наши приготовления, герцог наносит ему ущерб не менее чем в двести тысяч флоринов, не говоря об оскорблении, нанесённом его коннетаблю, от которого тот, возможно, и не уйдёт живым».

В несколько дней сир де Бомануар передал четыре крепости людям герцога Бретонского и собрал сто тысяч франков. Коннетабль был освобождён и не задержался в Бретани. Он сел на доброго коня, сопровождаемый лишь одним пажом, и за несколько дневных переходов прибыл в Париж. Он ненадолго остановился в своём отеле; затем без промедления явился в Лувр к королю и его двум дядям, герцогу Бургундскому и герцогу Беррийскому. Его приключение было уже известно; но его не ожидали столь скоро. За ним следовали люди его дома и большая свита. Ему открыли двери покоев короля, как было заведено; он вошёл и, преклонив колено, обратился к королю: «Всепресветлейший государь, ваш отец, да упокоит его Бог, назначил меня коннетаблем Франции. Я исполнял эту должность верно. Не думаю, чтобы кто-либо мог упрекнуть меня в этом. И если кто-нибудь, кроме вас и ваших дядей, монсеньоров, пожелал бы сказать, что я плохо с ней справился, что я изменил вам и благородной короне Франции, я бросил бы здесь вызов на поединок». Все хранили молчание, и коннетабль продолжил: «Итак, дорогой государь, мой благородный король, случилось так, что пока я исполнял должность коннетабля, герцог Бретонский задержал меня в плену в своём замке Эрмин и хотел предать смерти, без иного мотива, кроме своей ярости и воли. И действительно, он дошёл бы до этого, если бы Бог и мой брат де Лаваль не спасли меня. Чтобы освободиться, мне пришлось заплатить сто тысяч франков и уступить четыре мои крепости. Благородный король, оскорбление, которое нанёс мне герцог Бретонский, в значительной мере касается вашего королевского величества. Война, которую я и мои товарищи собирались вести за вас, остановлена. Поэтому я возвращаю вам должность коннетабля. Даруйте её тому, кто вам угоден; я же более не могу её исполнять с честью». — «Коннетабль, — сказал король, — мы хорошо знали, что вам нанесли ущерб и оскорбление. Это во вред нам и нашему королевству; мы немедленно пошлём за нашими пэрами Франции и решим, что надлежит сделать. Не беспокойтесь, вам воздадут справедливость». Он протянул руку коннетаблю, поднял его и добавил: «Мы не хотим, чтобы вы оставляли свою должность, сохраните её, пока на то будет наша воля». Тогда сир де Клиссон вновь преклонил колено: «Дорогой государь, — сказал он, — обида, которую я получил от герцога Бретонского, занимает мои мысли столь сильно, что я не могу уделять достаточно внимания исполнению столь великой должности. Приходится иметь дело со всякого рода людьми, нужно каждому отвечать, и я чувствую, что не смогу делать это должным образом. Позаботьтесь же, по крайней мере на время, о вашей должности коннетабля. Я же всегда к вашим услугам». — «То, что он предлагает, разумно, — сказал тогда герцог Бургундский, — вы об этом подумаете, монсеньор». — «Правда», — сказал король. Тогда коннетабль начал говорить наедине с герцогами Бургундским и Беррийским, подробно рассказывая им о своём приключении; ибо именно они управляли всем в королевстве. Но он вскоре заметил, что они относятся к делу не столь живо, как король. У герцога Беррийского были на то свои причины; он только что заключил тайный договор с герцогом Бретонским, и все его усилия были тогда направлены на то, чтобы через него получить в жёны дочь герцога Ланкастерского. Короче говоря, вместо того чтобы жалеть его, они порицали его за неосмотрительность, за то, что он покинул свою армию, доверился герцогу Бретонскому, позволил отвести себя в его замок. «Монсеньор, — говорил коннетабль, — он проявлял такие добрые чувства, что я не смел отказаться». — «Ах, — сказал герцог Бургундский, — это добрые чувства скрывают обман. Коннетабль, я считал вас более благоразумным. Идите, идите, об этом подумают». Сир де Клиссон вернулся в свой отель, весьма огорчённый таким приёмом. Однако главные сеньоры парламента и совета поспешили навестить его, уверяя, что всё будет хорошо и что он будет отомщён за обиду, которая затрагивала честь короны. Адмирал Франции, сир де Куси, сир де Сен-Поль посоветовали ему удалиться в свой замок Монлери и позволить им вести это дело. «Оно не может так остаться, — говорили они, — пэры Франции примут решение». Должность коннетабля таким образом осталась вакантной. Говорили, что её предоставят сиру де ла Тремуйлю. Но он был слишком благоразумным, чтобы отнять столь высокий пост у сира Оливье де Клиссона.

И действительно, все сеньоры и даже народ не переставали говорить об этом оскорблении со стороны герцога Бретонского. «Король, — говорили, — молод и не чувствует его последствий. Будь он постарше, он сильно бы вознегодовал». Старейшие добавляли, вспоминая прошлое: что из-за подобного дела королевство некогда было в сильном смятении. «Когда король Наваррский велел убить мессира Карла Испанского, коннетабля Франции, король Жан никогда не простил ему этого и лишил его всех его земель в Нормандии. А если бы жил мудрый король Карл, так любивший коннетабля, думаете ли вы, что он не пришёл бы ему на помощь? Ей-богу, он повёл бы войну с герцогом Бретонским и отнял бы у него его герцогство, чего бы это ему ни стоило». Более того, вспоминали, что герцог Бретонский всегда предавал короля ради англичан, что своими интригами он добился перемирия, которое недавно спасло их армию во Фландрии; что затем он сорвал осаду Бреста; короче, что он был врагом королевства [23].

Дяди короля вскоре увидели, что, дабы немного утихомирить все разговоры, необходимо заняться этим делом и свершить правосудие над коннетаблем. Было решено сначала послать трёх мудрых и почтенных людей к герцогу Бретонскому, чтобы выслушать его доводы и уговорить явиться к королю. Епископ Бове, адмирал Жан де Вьенн и сир де Бёйль были избраны для этого посольства. Сначала они отправились в Монлери, чтобы посоветоваться с коннетаблем. Епископ Бове там заболел и умер, к великому сожалению, ибо то был достойный муж, бывший канцлером Франции. Епископ Лангра был назначен на его место, и трое депутатов отправились в Бретань. В Нанте им сказали, что герцог в Ванне; они прибыли туда. Епископ Лангра произнёс речь: «Господин герцог, — сказал он, — мы посланы королём, нашим государем, и его дядями, монсеньорами, чтобы сказать вам, сколь они удивлены, что вы помешали экспедиции в Англию, задержав в плену коннетабля, более того, вы взяли с него выкуп и лишили части его наследства. Мы уполномочены королём и его дядями, монсеньорами, сказать вам, и мы вам говорим, чтобы вы вернули мессиру Оливье де Клиссону, коннетаблю Франции, города и замки, которые вы у него отняли, а также его деньги. Таково мнение королевского совета, и более того — чтобы вы явились в Париж и извинились перед ним. Вы состоите с ним в родстве, и он настолько добр и терпелив, что благосклонно примет ваши извинения. К тому же монсеньор Бургундский и монсеньор Беррийский поспособствуют этому, и вы останетесь кузеном и другом короля. Я ли сказал согласно вашим мыслям, мессир де Вьенн и мессир де Бёйль?» — «Да», — ответили они [24].

Герцог сказал им, что хочет обдумать их требования, и тем временем принял их с величайшей учтивостью, как подобало посланникам короля, его сеньора. Они отобедали за его столом; на следующий день он велел позвать их и ответил им так: «Мои добрые сеньоры, я не сделал ничего по отношению к мессиру Оливье де Клиссону, в чём раскаиваюсь, разве что в том, что отпустил его столь дёшево и спас ему жизнь. Но это ради его должности, а не его персоны, ибо я ненавижу его смертельно. Что же касается войны с Англией, я вовсе не помышлял её срывать. Врагов берут там, где находят; к тому же, будь он мёртв, дела Французского королевства шли бы так же хорошо, и даже лучше, чем по его совету. Поэтому я сохраню за собой его замки, разве что король выгонит меня оттуда; что же до его денег, они послужили мне, чтобы заплатить долги, сделанные из-за дурных дел, которые коннетабль мне навязал».

Депутаты не смогли добиться от него иного ответа. Ненависть, которую он питал к коннетаблю, ослепляла его и лишала всякого разума; он всё ещё сожалел, что не умертвил его, и пренебрегал всеми силами и гневом короля Франции, не думая об опасности, в которую себя ставил. Однако он готовился к войне и, поскольку знать была против него, старался завоевать любовь и страх добрых городов своего герцогства; в то же время он вёл переговоры с англичанами и молодым королём Наварры.

Таково было дело, занимавшее королевский совет, когда прибыл вызов герцога Гельдернского, а вскоре после этого — посольство герцогини Брабантской, которая молила короля оказать ей помощь и покровительство. Какое бы желание ни имел герцог Бургундский поставить герцога Гельдернского на место, необходимо было прежде уладить разногласия, разделявшие короля и герцога Бретонского. Война с Гельдерном была не так проста, как можно было подумать сначала. Англичане были союзниками этого герцога; германские земли могли вступиться за него: нельзя было ввязываться в эту экспедицию, оставив за собой силы герцога Бретонского; сеньоры королевского совета не потерпели бы этого. Это хорошо видели герцоги Бургундский и Беррийский; даже начали роптать против них, особенно против герцога Бургундского, говоря, что эта гельдернская война касается только его самого и что ему стоит отправиться туда без короля, не оставляя королевство на милость бретонцев [25].

Герцог Бретонский был вызван для личной явки перед королём в Орлеан в 1388 году; но он и не думал подчиняться. Герцог Беррийский пожелал сделать ещё одну попытку, он послал к нему своего кузена графа д'Этамп, из дома Франции, происходившего из ветви Эврё, доблестного рыцаря, слывшего искусным переговорщиком; какую бы мягкость и терпение он ни проявлял, несмотря на уверения в дружбе, которые он передал ему от имени дядей короля, несмотря на обещания крепостей и владений в обмен на владения коннетабля, ему не удалось образумить его; он получил от него лишь хороший приём и великолепные подарки для короля Франции.

Однако в назначенный день, после того как герцога Бретонского долго прождали, сир де Клиссон преклонил колено перед королём, говоря, что он подтверждает уже сказанное: а именно, что герцог поступил с ним как ложный, предательский и вероломный сеньор, и что если кто-нибудь захочет утверждать обратное, он бросает перчатку и требует поединка; никто не поднял перчатку. Король вернулся в Париж, более чем когда-либо негодующий на герцога Бретонского и всерьёз помышляя об отмщении за своего коннетабля.

Война, действительно, должна была начаться; уже, по известию, что английская армия в море, сир де Клиссон с предосторожностью занял Сен-Мало и Сен-Матюрен, два бретонских порта. Тогда герцог впервые задумался о том, какой путь избрать. Он посоветовался с людьми своего совета; они сказали ему: «Сир, вам придётся отказаться от своего замысла или решиться на большие потери и разорение всего вашего наследства. Не время подвергать его риску, когда сударыня ваша супруга беременна; оставайтесь же в мире, поскольку вам дают к тому средство. Король Наваррский оказывает малую помощь, говорят, герцог Ланкастерский отдаёт свою дочь герцогу Беррийскому; таким образом, вы не можете рассчитывать на Англию. Вот король Франции, который теперь хочет отомстить за своего коннетабля и честь своей короны. Он собрал большую армию, чтобы выступить против герцога Гельдерна и, как говорят, намерен полностью повернуть её против вас. Более того, лучшая часть прелатов, баронов, рыцарей, городов и добрых городов страны против вас. Поэтому мы вам говорим, поскольку вы спрашиваете у нас совета, что сейчас время, лучше которого не будет, подумать о том, как не потерять своё наследство, которое стоило вам столько крови, пота и трудов. Мы хорошо знаем, что вы смертельно ненавидите мессира Оливье де Клиссона и что он вас оскорбил; но всё же он коннетабль Франции: король, его дяди, бароны королевства поддерживают его против вас. К вам, говорят, снова посылают адмирала Франции и сира де ла Ривьера, и, должно быть, дело принимает серьёзный оборот, раз на этот раз с ними едет сир де Куси, ваш шурин. Если вы начнёте войну с французами после всего сказанного, то это будет не по нашему совету и не по совету того, кто вас любит. На что вам нужны три замка, которые вы взяли у мессира де Клиссона и которые будут стоить вам больше на охрану за три года, чем принесут за двенадцать? Верните их по собственной воле, мягко и без всякого принуждения; это успокоит умы и вернёт вам друзей. Монсеньор герцог Бургундский будет вам за это благодарен; вы не можете не знать, сколь он могуществен и как много вреда может вам причинить. Он всегда вас любил, из-за вашей доброй подруги и кузины, сударыни Бургундской, его супруги; у него есть дети, которые ваши самые близкие родственники. К этой стороне следует приблизиться и породниться, а не к англичанам, которые вам ничто и которые всегда думают о своих интересах, никогда о ваших, как вы не можете не знать; вы часто в этом убеждались, и, воспитанный у них, вы должны их знать» [26].