Время светлячков. Такая разная любовь. Проект Таши Калининой

Все ласточки летают.

Смешались боль и сны мои,

В молчанье улетели.

Уже цветы все отцвели,

Ах, как любви хотели!..

И дважды уж не зацветут.

Мгновенье — вальс весенний…

Весной любви один раз ждут,

Как ритм стихотворений!

Наталья Епанчинцева

г. Барнаул

Моряк и Пальма

Вообще-то заводить собаку мои родители не собирались, но… Её, измученную голодом и жаждой, нашли привязанной к дереву в лесозащитной полосе. Кто-то, вероятно, очень «добрый», оставил её там, обрекая на мучительную смерть.

Так Пальма оказалась у нас. То есть эту кличку ей дали мы. Как звали её прежние хозяева — кто же знает? Немецкая овчарка чепрачного окраса, короткошёрстная, очень некрупная, подвижная, озорная, весёлая и сообразительная, она быстро стала нашей любимицей.

Наш дом был крайним на западном конце улицы, а несколько на отшибе, не в общем ряду, выстроил себе дом один наш односельчанин. И во дворе этого дома «на отшибе» тоже появился пёс невиданной тогда ещё в селе породы. Серый, с более тёмной спиной и белёсыми лапами, с тёмной полосой на макушке у ушей и «стрелками» от наружных углов глаз к ушам, как у Акелы из советского мультфильма «Маугли». И, что казалось особенно необычным, с серыми глазами. До этого наше село никогда не видело хаски, да и о существовании такой породы не подозревало. Бегали по деревне и сидели на привязи разнокалиберные и разномастные Шарики и Бобики. Да ещё по фильмам мы знали об овчарках. Пёс, имевший, на первый взгляд, суровую внешность, на самом деле оказался дружелюбным и улыбчивым. И обладателем редкой клички — Моряк.

Конечно же, живущие в паре сотен метров друг от друга четвероногие соседи однажды встретились. И случилась самая настоящая любовь с первого взгляда.

Нужно признать, что Пальма наша, отвечая взаимностью Моряку, оказалась кокеткой легкомысленной и ветреной. И крутила она «романы» со всеми претендентами на её благосклонность. А вот Моряк, как это не удивительно, оказался однолюбом. На других хвостатых прелестниц внимания не обращал и в ухаживаниях за ними замечен не был.

Щенки появились на свет зимой следующего года. В нашей прихожей был обустроен уголок «Мать и дети», среди которых — как же без того — оказался и сынишка Моряка.

Мамашей Пальма оказалась ответственной, за детьми ухаживала добросовестно, отлучалась только по необходимости и сразу же возвращалась назад.

Моряк — сложно даже предположить, что происходило в его голове, тем более что в тот момент щенков он ещё даже не видел, о их появлении мог только догадываться, если такое вообще возможно — начал проявлять о Пальме совершенно неожиданную заботу. В холодное время года село, как и множество других сёл, запасалось мясом. Холодильников с привычными для нас, нынешних, морозильными камерами тогда, в конце семидесятых, ещё не было. Мясо хранили в условиях естественного холода — в кладовых, на неотапливаемых верандах или летних кухнях. И вот у Моряка, который отнюдь не был охотником, проявился практически криминальный талант. Ему одному известными способами он стал проникать к местам хранения мяса, солёного сала, субпродуктов и похищать их! Украденное же он приносил к нам во двор и оставлял на крыльце. Несколько раз, когда не удавалось раздобыть чего-нибудь более стоящего, приносил даже почивших собственной смертью кур, выброшенных хозяевами на мусорные кучи.

Нужно ли описывать гнев сельчан, пострадавших от таких действий? Конечно же, родители мои были, мягко говоря, не в восторге ни от таких «даров», ни от способа их добычи. Но донести до понимания Моряка мысль о том, что красть нельзя, что Пальма и щенки вовсе не голодают, никак не удавалось. Презенты продолжали появляться. Моряк взвалил на себя ответственность за пропитание семьи. При этом сам он явно не был избалован изобилием еды: хозяева не очень заботились о нём. А сам он предпочитал оставаться голодным, принося еду подруге.

Однажды, когда Пальма ненадолго отлучилась на улицу, Моряк пробрался в нашу прихожую. Нужно было видеть его изумлённую морду, когда он, остановившись у порога, издалека пытался обнюхать и рассмотреть щенков и, несмотря на одолевающее его любопытство, опасался подойти поближе. Но тут вернулась Пальма и задала ему трёпку. Моряк почёл за благо не связываться с мамашей и тихо отступил.

Щенкам удалось найти хозяев — всем, кроме сына Моряка. Его просили придержать наши родственники, жившие достаточно далеко. Мы даже не стали давать ему кличку, предполагая, что новые хозяева выберут другую. Щен был просто Малыш, но обстоятельства сложились так, что он остался у нас, и остался Малышом. Унаследовав внешние черты обоих родителей, он, конечно же, оказался носителем безумной смеси признаков обеих пород. Добродушный, немного флегматичный, он тоже был любим всей нашей семьёй. А чистота породы… Да было бы о чём переживать. В маленьком селе это было совсем неважно.

Когда Малыш достиг подросткового по собачьим меркам возраста, и в неусыпных материнских заботах необходимости уже не было, к процессу его воспитания подключился Моряк. Пальма, кстати, не возражала, скорее, её отношение было следующим: «Твой сын, ты его и воспитывай».

Терпеливо и настойчиво, не позволяя ученику улизнуть, обучал Моряк сына приёмам собачьего самбо. Раз за разом четвероногий папаша находил своего чадушку в самых укромных уголках двора, где тот прятался, отлынивая от тренировок. Случалось, Малыш выходил из себя и, звонко тявкая, набрасывался на папашу. И получал очередной урок, причём именно урок, а не трёпку или нахлобучку. Моряк понимал, что имеет дело не со взрослым псом, и был осторожен.

Обычно в летнее время свобода передвижения собак в селе была очень ограниченной: на улице находилась домашняя птица, скот, а у собак время от времени пробуждался охотничий инстинкт, поэтому, как говорится, от греха подальше… Зимой, когда сельскохозяйственная живность от морозов спрятана в тёплых коровниках-курятниках, у четвероногих появлялось больше возможностей для общения.

Дом наш, как я уже упоминала, был крайним на улице. Дальше — степь. Зимой в Кулундинской степи метели бывали просто свирепые. Ветер нёс снег с бешеной скоростью многие километры и, встречая препятствие, не просто наметал сугробы, а утрамбовывал их до значительной плотности. Морозы, которые нередко доходили до 40—45 ниже нуля по Цельсию, придавали этим сугробам состояние монолитов. Мы подростками бегали по таким снежным заносам высотой до двух, а то и трёх метров, лишь изредка проваливаясь, да и то самое большее — по колено. Часто на таком снегу даже наших следов не оставалось.

Вот по этой тверди и бегали наперегонки Пальма и Моряк. Иногда они замирали на месте, глядя друг на друга смеющимися глазами, а потом вдруг, как по сигналу, одновременно срывались с места и неслись широкими прыжками, слегка заложив назад уши. Молодые, полные сил, счастливые, они могли долго бежать рядом, обернувшись и глядя друг на друга.

Иллюстрация: Марина Успенская

…А потом случилась беда. Пальма погибла. До сих пор у меня осталось чувство вины — не уберегли. Мы долго горевали, переживая случившееся. Моряк же, как и прежде, как только появлялась у него такая возможность, оказывался в нашем дворе. Что чувствовал он, оставшись без Пальмы? Как переживал потерю? Какие мысли теснились в его голове?

У него так и не появилось другой подруги, не родилось в селе ни одного щенка, хоть чем-то похожего на него. Да и случаи опустошения местных запасов больше не повторялись. Пальма для него была единственной.

Судьба уготовила Моряку ещё одно испытание: перебравший с алкоголем его хозяин однажды выстрелил в пса из дробовика. К счастью, дробь попала только в лапы, не задев головы и внутренних органов. Моряк тогда, спасаясь, смог убежать на другой конец села. Мы с мамой в уже наступившей темноте нашли его, осторожно на старом покрывале принесли к себе домой, долго и трудно выхаживали. Поначалу он даже отказывался от еды — не знаю, потому ли, что страдал физически, или, может быть, понимал, что случилось, и тяжело переживал предательство хозяина. Когда пёс всё же пошёл на поправку, хозяин несколько раз пытался увести его домой, но Моряк снова и снова возвращался к нам. И до конца жизни оставался хромым.

Почти полвека прошло с того дня, когда в нашем дворе появилась Пальма, и началась вся эта история, но, вспоминая те события, я как будто воочию вижу багровеющее вечернее небо, что видно до самого горизонта, двух собак — маленькую, лёгкую, грациозную немецкую овчарку и более крупного и крепкого хаски. Они бегут по заснеженной степи, бегут рядом, глядя при этом друг на друга. Бегут в сторону закатного солнца. Бегут, не оставляя на снегу следов…

Анастасия Плотникова

г. Мурманск

О любви к делу

Месяц не пишу главу.

— Коммерция поглотила! — с укоризной доносится голос с книжной полки.

— Простите, замоталась.

Просто не верю в себя. Но не могу это сказать Брэдбери — кумиру, другу и наставнику. За мотивацией я иду к его книгам.

Когда плохо, спускаюсь на полку ниже, к Фёдору Михайловичу — лекарство для моей души. Всегда эффективное.

— Не дело, Настасья. Пишите! — повелевает Достоевский.

Мало реальности? Ещё ниже полкой. Мураками открывает форзац, приглашает за плывущий стол сквозь стены. На столе рамен и бокал красного.

— Не торопитесь. Времени не существует.

Киваю.

Когда не хватает вселенной — иду к себе. И пишу, ветром отпуская миры на все четыре стороны.

100 слов о любви

Между нами сейчас вёрсты. Но по весне в твоих садах всё также пахнет цветущими яблонями, я слышу их сердцем. Всходит всё то же ласковое наитеплейшее солнце и лучами ложится на твою сухую кожу и снежную проседь волос. Играется.

Мы однажды с тобой прожили неумолимое молчание небес и перепрыгнули с широко раскрытыми глазами казавшийся невыносимым обрыв. Больно приземлились. Зашивали сердца толстыми стежками. Чтобы хоть как-то. Биться. И жить.

Но перепрыгнули же!

И дальше пойдём. Почти рука об руку.

Даже если за окном у нас разные миры.

У сердец — мир единый. Без преград. Поэтому мы точно встретимся.

Я люблю тебя, Папа.

Всегда!

Иллюстрация: Анастасия Плотникова

Вафли

Бабушкам,

с любовью

Рослый мальчишка сидел за накрытым столом и вертел в руках белую, с коричневатыми разводами от крепкого чая, кружку. Туда-сюда. В одну сторону, в другую, в одну, в другую… Перебирал бегло худыми розоватыми пальцами поверхность керамики по ручке со сколом, вёл симметрично двумя указательными по старому, размытому местами, узору.

Бабушка вдруг развернулась и вопросительно посмотрела на чашку, потом перевела взгляд на пальцы мальчика и подошла к столу. Строгий ясный взгляд устремился с чашки прямо на Никиту.

Серо-зелёные, ясные, умные глаза её пытались понять: что не так?

— Никита, — сдержанно, но всё же мягко она произнесла, — ты почему не пьёшь чай? Остыл? Давай долью кипяточка.

Её рука машинально потянулась к старенькому блестящему чайнику, который стоял на плите.

— Да не, ба… Не суетись. Просто к чаю ничё нет как-то. Скучно пить.

Никита развалившись небрежно на кухонном стуле, продолжал вертеть чашку.

— Как же нет? А вафли? Да и как тебя понимать: «Скучно пить»? Объяснись, друг мой.

— Ба, ну эт всё тоска такая ваще… Эти твои вафли лимонные… Я привык, что дома конфеты. Да и чай я не хотел. Так зашёл, просто…

На мгновение тонкие, обтянутые сухонькой кожей, руки сжали полотенце, но через пару секунд элегантные тонкие пальцы, с крупными камнями на кольцах, разжались.

Иногда Никита смотрел на эти кольца и думал: как ей, такой хрупкой, не тяжело носить такие габаритные самоцветы? И здесь не было иронии. Бабушка казалась лёгкой, трепещущей как осенний лист, который вот-вот сорвётся на землю.

— Никит, послушай.

Она аккуратно, спокойно отложила полотенце на стол и подсела осторожно к внуку, будто боясь его спугнуть.

— Иди гулять. Я не скажу твоим. Иди на воздух подышать. А вечерком забеги, забери булочки. Я тут испеку, пока ты с друзьями побудешь. И это будет наш маленький секрет.

Никита побледнел. Ему стало стыдно и не по себе. Он заёрзал на стуле, выпрямился, как и положено за столом, и сказал:

— Ба, да я это… Я наказан дома, поздно вчера пришёл. Мне нельзя гулять сегодня… Совсем.

Ну вот… Кажись и отлегло. Не врёт теперь, не делает вид. А как есть сказал. Отлегло и у бабушки, и у внука. Это был нередко немой сговор: мальца и его лучшего соратника — бабушки, которая ни разу его не сдала, каким бы плохишом он себя не повёл. Она всегда умела рассмотреть в нём всё то лучшее, чистое, настоящее, светлое, что скрывалось за резкими фразами и дерзким поведением, несмотря на хулиганистые проделки.

— Да я знаю, знаю, — ответила бабушка, пытаясь не дать затянуться паузе и не породить лишнее смущение. — Но я не выдам тебя. Ну, что… Договорились?

— А… Тебе не скучно будет? Ты просто сама постоянно… Тоска в общем… — Никита всё же опустил глаза, потупив взгляд в те несчастные лимонные вафли.

И чего он так грубо выразился про них… Нормальная же еда. Дурацкий пубертат! В это мгновение он уже был зол на себя за нахальство и грубость, которую позволил себе в разговоре с ней.

Она посмотрела снова в его глаза. Минуту назад ещё они казались ей пресыщенными юной жизнью, даже чуть злыми, наглыми, разбалованными. А сейчас взгляд взрослеющего внука был чистым, лазурным, по-детски честным, какой редко бывает у подростков.

— Никит, я в порядке. Я же вижу, тебе скучно со мной. А мне есть чем заняться. Повяжу ползунки для сестры твоей, Полечки. С тёткой Машей поговорю по интернету, как вы это там делаете, через «Зэ» такую..

— Зум, бабушка.

— Да, через Зу. В общем, всё отлично. А ты побегай, приходи к семи вечера, забери булочки и поезжай домой. Вот тут только не подведи. Не припозднись к родителям, иначе нам с тобой прилетит. Вафли точно не будешь?

— Спасибо, ба. Ты лучшая у меня! — он неуклюже сорвался со стула и крепко-крепко обнял старенькие покатые плечи. — Вафли… Положи мне к булочкам, я заберу с собой… Я тогда побежал?…

***

Никита Сергеевич сидел, молча и внимательно рассматривая первый пролетающий снег за окном, покачиваясь в старом скрипучем кресле.

Этот скрип его не раздражал, напротив — успокаивал как равномерно повторяющийся звук метронома. Интересно, сейчас ещё существует этот прибор?

Мутное стекло быстро запотевало от тёплого воздуха в небольшой комнатушке. Он провел шероховатыми крупными пальцами по стеклу, вытер пар и снова посмотрел вдаль. Снежинки медленно кружились, порой подлетая вверх и затем снова опускаясь вниз. Впрочем, было не видно, куда они там опускались, ведь Никита Сергеевич жил на третьем этаже. Где-то по коридору доносились голоса репортёров из телевизора. Вечерние новости, скоро ужин… Едва уловимо пахло жаркúм и свежесваренным компотом.

Жилось ему в доме престарелых неплохо, стоит заметить. Даже зажиточно. Дом был коммерческим, негосударственным. Здание было не крупное, но добротное, даже немного современное. Яркие стены, красочные цвета, чтобы проецировать оттенок жизнерадостности и затмевать мысли о том, почему каждый из постояльцев сейчас здесь. Среднего возраста персонал, терпеливый, с высшим медицинским, а не лишь бы кто. Здесь не кричали и не обижали. Не объедали жильцов и в общем относились даже ласково, с заботой. Почти как в приюте для собак. Никита Сергеевич в детстве частенько бегал в приют и кормил псов. Потом прилетало от родителей за расточительство и за «там же антисанитария!»

Содержали стариков здесь на приличные суммы и все были довольны обеспечением. Никита Сергеевич тоже был удовлетворён происходящим. Только избавиться не мог от разъедающей изнутри тоски. Тоски одиночества. Бездна, которую не унять, когда ты остаёшься совершенно один на этой планете.

Раздался тихий шаг за спиной. Это новая его соседка, Антонина Антоновна, тихо в толстых махровых носках, без тапочек (что за мода?), осторожно по-партизански на цыпочках, крадётся в общую комнату, в ожидании ужина… Никита Сергеевич сразу уловил едва заметный лёгкий аромат её парфюма и поэтому он точно знал, это она, как-то сразу её запомнил. Он также знал и этот аромат. Аромат из его далёкого детства. Где-то там он его уже вдыхал. Где-то там, где было тепло и хорошо.

Она посмотрела на Никиту Сергеевича, приободрилась, и села напротив на потёртый стул. В руках у Антонины Антоновны был прозрачный целлофановый свёрток с какими-то сладостями.

— Здравствуйте, Никита. Я… я Антонина. Помните, мы вчера знакомились… Вот… К чаю взяла, — добавила она, проследив за взглядом Никиты Сергеевича, который почему-то смотрел неотрывно на пакет, а не на неё.

Ответа не последовало. Молчание затянулось, репортёры из дальней комнаты тоже, как на зло, замолчали. Антонина засуетилась на месте. Неловкая ситуация на минуту лишила её дара речи. Она посмотрела в окно, затем снова на Никиту Сергеевича. И с новым, только ей ведомым вдохновением, принялась за разговор, нанизывая слова, как петельки на спицы.

— Да немного вот… Взяла. Печеньице я не люблю. А вот вафли лимонные обожаю. Внук передал давече. Знает малец, что бабка любит. Будете?… — продолжала она, улыбаясь, неуверенным смущенным голосом, раскрывая пакет и показывая жёлтую упаковку дешевеньких вафель.

Тех самых.

Никита Сергеевич замер, глядя широко раскрывшимися глазами на пакет. Из глаз потекли слёзы. Нагло, безжалостно, предательски ровными ручьями по щекам. И ничего нельзя было сделать. И желания не было что-то делать вообще. И слабость, и смятение, и сила вызова этого, брошенного в его лицо внезапно памятью, сжали его сердце незримой рукой и не давали ни выдохнуть, ни вдохнуть.

Сдавленным тихим голосом он прошептал:

— Буду…

Звёздочка

Посвящается всем

[Приграничье. Декабрь, 5-е, четверг, 2022 год]

Первая изморозь покрыла неокрепшей коркой льда щербистый асфальт, будто сама планета защищала его от новых повреждений. Зоя неуверенно ступала невысокими каблуками по этой хрустящей тонкой корочке, то и дело покачиваясь, но стараясь держать статно осанку, даже падая.

Красивые распущенные чёрные волосы чуть выпростались из красной, в крупный цветок, шерстяной шали и щекотали игриво завитками вместе с ветром разрумянившиеся щёки девушки.

Серое пальтишко уже поизносилось, а новое висело в шкафу вот уже месяца два как (отец купил!), да только кто его оденет — яркое как зарница, модное… — в войну-то? Нельзя, слишком приметное. Поэтому она продолжала ходить в стареньком потёртом пальтишке, зато сама целёхонька. Но своей красной шали не изменяла, за что выслушивала от матери каждое утро бесконечные причитания о том, как небезопасно и безрассудно модничает глупая дочь. А Зоя слушает себе да задумчиво улыбается, укладывая аккуратно и нежно волосы под тёплую алую ткань…

Каждое утро становилось морознее, промозглее, колючее прежнего. Бойко щипал хулиган-мороз за щёки, но Зоя как будто и не чувствовала этого. Суетливо, местами неуклюже и осторожно, но всё-таки изящно, по-женски пробираясь по заледеневшему асфальту, она вся летала в своих мыслях: завтра отец вернётся с передовой, мать пироги сегодня печёт, а ей между прочим целый двадцать один стукнул.

Юный возраст, наивный и счастливый, когда всё ещё впереди и так много всего и сразу хочется сделать, отбрасывал всю дорогу мысли Зои к университету. Так хотела она в этот день попасть на пары, встретиться с друзьями! Но зарабатывать сейчас особо некому в семье и она вынуждена была устроиться на работу в ущерб обучению. Универ Зоя не бросила, но теперь частенько приходилось прогуливать.

На работе, куда Зоя устроилась помощником повара-кондитера, ей даже нравилось, но учёба нравилась больше. Сегодня снова придётся три лекции пропустить. Но, может, завтра прибежит хоть на одну…

Всю дорогу Зоя думала о том, как встретится с девчонками и как наконец-то увидит Женю. Ох, как хотелось бы увидеть его сегодня, в её праздник! А вдруг он даже знает о том, что у неё день рождения? А вдруг даже поздравил бы?.. Сердце её трепетало. Он тоже к ней неравнодушен, она точно это знает и чувствует. А сегодня подсела бы рядом. Ну что он сделает? Не кусается же. Ничего. Она села бы рядом и просто замерла, чтобы осторожно вдыхать аромат его одежды, пахнущей всегда каким-то едва уловимым лёгким ароматным стиральным порошком. И хоть от всей их общаги, от ребят, пахло одинаково этим самым порошком, но от Жени — всё равно по-особенному.

Может, они стирают всё одним порошком в машинке? Машинка поди одна у консьержки на все три этажа и она очень трепетно к ней относится, строго сама загружает вещи ребят, сама порошок забрасывает. За стирку берет только 30 рублей, мелочь. А благодарные студенты ей всё равно носят всякие шоколадки-пряники в довесок. Хотя сейчас это не очень мелочи… Всё сгодится, всё впрок.

Мысли совсем увели Зою куда-то далеко-далеко от улицы, асфальта, мимо пробегающих домов и редких машин… Мороза она и вовсе не чувствовала, вся ушла в себя.

Большинство людей сейчас ходило пешком, не рискуя разъезжать по городу на машинах. И она также быстро, в такт другим окружающим шагам, цокала своими каблучками, то заворачивая во двор, то выходя из подворотни, виляя так, чтоб поближе к серым стенам и не видной быть. Все так ходили и она тоже. Всё делалось для того, чтоб оставаться незаметным издали.

Вдруг завыли тревожно сирены. Вот уже больше восьми лет она слышит их изо дня в день, и всё равно каждый раз вздрагивает. Кажется: никогда к этому не привыкнуть, хоть и выросла она под этот вой, юность свою встретила с ним же.

Зоя привычно и резко посмотрела на небо, пытаясь разглядеть там ясные звезды, как в детстве по дороге в сад. За последние годы у неё очень испортилось зрение. Но эти самые далёкие звезды она ещё способна была разглядеть на тёмном небосклоне.

На помутневшем небе виднелась неясно одна, дрожащим светом своим она тихонько освещала кусочек неба.

«Странно, ведь уже восемь утра, обычно светает и не видно ничего в это время. А эта светит знаменно, родненькая, будто мне одной. Ох, скорее бы всё закончилось!» — думалось ей. В свой двадцать первый день рождения Зоя мечтала, как и все вокруг, только об одном: чтобы скорее закончилась война, вернулся живым отец, мать снова радостно заулыбалась, Серёжка-брат поступил всё-таки в универ и всё стало бы как прежде… «Скорее бы всё закончилось» — тяжело вздохнула она ещё раз, ступая и скользя по очередной заледенелой чёрной лужице.

Зоя посмотрела на растрескавшийся лёд под её сапожком. Лужица мгновенно вспыхнула. На мгновение показалось, что она услышала своё имя и голос Жени. Вот дурёха, всё ей чудится!

Внезапно всё почернело и исчезло. Клубы чёрного дыма струились вдоль улицы и разрастались плавно вширь и вверх одновременно, будто в замедленной съёмке, затуманилось всё вокруг. Не видно теперь было ни ложных звёзд, ни обманчивое небо, ни домов… И Зои больше не видно было.

Иллюстрация: Анастасия Плотникова

***

Женя сегодня выбежал из дома позже обычного, мать попросила до пар забежать к тётке, отнести ей молока, крупы и хлеба. После того, как она осталась без ног и семьи, ей нужна была помощь. Каждый день то мать, то он сам приносили ей самое необходимое и помогали по дому, стараясь позаботиться об одинокой женщине. Несмотря на потери, тётка морально держалась да ещё и их с матерью подбадривала: мол, ничего! Поживём ещё, Женьку женим, будем сообща внуков по выходным друг дружке перебрасывать. Своих у неё теперь не будет, единственного сына и двух мужей война унесла. Поэтому она с особым теплом относилась к племяннику, как к единственному, в ком ещё теплилось продолжение рода и, возможно, было будущее. Пусть хоть так, не личное её продолжение, но родовое, на две семьи…