Пират

— Переполненные шлюпки в такое бушующее море! — покачал головой капитан Ингрэм, мрачно вздохнув.

— Шлюпки — дело дрянное, спорить не стану, но всё же лучше, чем само море. Сейчас главное — удержать команду от пьянства. Если это удастся, то будет куда полезнее, чем изнурять их пустой работой. Силы им еще пригодятся, прежде чем они снова ступят на сухую землю — если вообще кому-то из нас так повезет. Мне поговорить с ними?

— Поговори, Освальд, — ответил капитан. — За себя-то я мало тревожусь, видит Бог, но моя жена… мои дети!

— Ребята, — обратился Освальд к матросам, которые в угрюмом молчании ожидали исхода их совещания. — Попусту качать помпы теперь — только силы растрачивать зазря. Придется уповать на шлюпки, а хорошая шлюпка всяко лучше худого корабля. Правда, этот шторм и беспорядочная встречная волна для шлюпок сейчас слишком опасны, так что лучше нам держаться за корабль, пока это возможно. Давайте-ка дружно примемся за дело, подготовим шлюпки, соберем провизию, воду и всё самое необходимое, а там уж положимся на милость Божью да на собственные руки.

— Никакая шлюпка не выдержит такого моря, — заметил один из матросов. — По мне, раз уж жизнь выходит короткой, так пускай она будет веселой. Что скажете, братцы? — добавил он, обращаясь к остальной команде.

Кое-кто из матросов разделял это мнение, но Освальд, шагнув вперед, схватил один из топоров, лежавших у грот-биттенгов, подошел к говорившему матросу и пристально посмотрел ему в лицо.

— Уильямс, — сказал помощник, — жизнь у всех нас и впрямь может выйти короткой, но уж точно не веселой — я прекрасно понимаю, к чему ты клонишь. Мне бы очень не хотелось брать на душу твою кровь или кровь кого-то еще, но, видит Бог, я разрублю до самого плеча первого, кто посмеет сунуться в крюйт-камеру за спиртным. Вы знаете, я шутить не умею. Позор вам! Мужчины вы или кто, если ради глотка выпивки прямо сейчас готовы упустить единственный шанс напиваться каждый день, как только мы снова окажемся на берегу? Всему свое время, и сдается мне, сейчас самое время быть трезвыми.

Поскольку большая часть команды приняла сторону Освальда, меньшинству пришлось подчиниться, и приготовления начались. Обе шлюпки, находившиеся на рострах, оказались в хорошем состоянии. Часть людей занялась вырубкой фальшбортов, чтобы шлюпки можно было спустить прямо за борт, поскольку поднять и вывалить их на талях было уже невозможно.

В колодце снова замерили уровень — девять футов воды в трюме, и корабль явно стремительно оседал. Прошло еще два часа; шторм стал заметно утихать, а море, которое при перемене ветра сделалось беспорядочным, похоже, вернулось к своему обычному правильному бегу. Всё было готово. Едва принявшись за работу, матросы в какой-то мере приободрились; их поддерживали новые надежды, вызванные легкой переменой в их пользу благодаря ослаблению ветра.

Обе шлюпки были достаточно вместительными, чтобы принять всю команду и пассажиров, однако, как говорили матросы между собой (что доказывало доброту их сердец): «Что станется с этими двумя бедными крошками, если им придется провести в открытой шлюпке дни и, быть может, ночи?» Капитан Ингрэм спустился к госпоже Темплмор, чтобы сообщить ей об их горестной участи, и материнское сердце, как и её голос, отозвалось эхом на слова моряков: «Что будет с моими бедными малютками?»

Лишь около шести часов вечера всё было окончательно готово. Корабль медленно привели к ветру и спустили шлюпки на воду. К этому времени шторм почти улегся, но судно было до краев полно воды и, как ожидали, должно было вот-вот пойти ко дну.

Нет такого времени, когда хладнокровие и решительность требовались бы сильнее, чем в положении, которое мы попытались описать. Невозможно предугадать точный миг, когда залитое водой судно при сильном волнении может пойти ко дну, и его обитатели пребывают в состоянии душевной лихорадки, страшась остаться на нем слишком долго — так, что оно внезапно погрузится в пучину и оставит их барахтаться в волнах. Это чувство двигало многими из команды «Черкешенки», и они уже перебрались в шлюпки.

Всё было распределено: Освальд принял командование над одной шлюпкой, и было решено, что большая шлюпка примет госпожу Темплмор и её детей под защиту капитана Ингрэма. Когда число людей, назначенных в шлюпку Освальда, заполнилось, он отошел от борта, чтобы освободить место для другой, и лег в дрейф с подветренной стороны, собираясь держаться вместе.

Госпожа Темплмор поднялась на палубу вместе с капитаном Ингрэмом, и тот помог ей спуститься в шлюпку. Наконец рядом с ней усадили кормилицу с одним ребенком. Коко вел за собой Джуди, вторую кормилицу, державшую на руках оставшегося младенца. Капитан Ингрэм, который был вынужден спуститься в шлюпку вместе с первым ребенком, уже собирался вернуться на палубу, чтобы помочь Джуди со вторым, как вдруг корабль тяжело зарылся носом, и его бак скрылся под волной. Одновременно с этим планширь шлюпки пробило от удара о борт судна.

— Он тонет, клянусь Богом! — в панике закричали матросы в шлюпке и оттолкнулись от борта, чтобы не попасть в водоворот.

Капитан Ингрэм, стоявший на банке шлюпки, чтобы помочь Джуди, от удара повалился на её днище. Прежде чем он успел подняться и высвободиться, шлюпку отбросило от корабля и понесло под ветер.

— Мой ребенок! — закричала мать. — Мой ребенок!

— Выгребай обратно, ребята! — крикнул капитан Ингрэм, хватаясь за румпель.

Матросы, напуганные мыслью, что корабль уже идет на дно, теперь увидели, что он всё еще держится на плаву. Они налегли на весла, пытаясь вернуться к борту, но тщетно — им было не одолеть встречный ветер и волну. Невзирая на все усилия, их относило всё дальше и дальше под ветер, пока обезумевшая от горя мать простирала руки, умоляя и заклиная их. Капитан Ингрэм, до последнего подгонявший матросов, понял, что дальнейшие попытки бесполезны.

— Мой ребенок! Мой ребенок! — кричала госпожа Темплмор, поднявшись на ноги и протягивая руки к судну.

По знаку капитана нос шлюпки повернули по ветру. Лишившаяся дитя мать поняла, что всякая надежда потеряна, и без чувств упала на руки спутников.

Глава пятая. Старая дева.

Как-то утром, вскоре после описанных нами бедствий, мистер Уитерингтон спустился в столовую несколько раньше обычного и обнаружил, что его обитое зеленым сафьяном кресло уже занято не кем иным, как лакеем Уильямом. Тот, положив ноги на каминную решетку, с таким упоением читал газету, что даже не услышал, как вошел хозяин.

— Клянусь моим предком, который сражался на обрубках ног! Надеюсь, вам вполне удобно, мистер Уильям? Нет-нет, прошу вас, не ради Бога, не позволяйте мне беспокоить вас, сэр.

Уильям, хоть и был нагл, как и большинство его собратьев по ремеслу, всё же немного растерялся: — Прошу прощения, сэр, но мистер Джонатан просто не успел просмотеть газету.

— Насколько мне известно, от него этого и не требуется, сэр.

— Мистер Джонатан говорит, сэр, что всегда полезно пробежать глазами извещения о смерти, дабы новости подобного рода не стали для вас потрясением.

— Какая поразительная заботливость.

— И еще там есть статья, сэр, о кораблекрушении.

— О кораблекрушении! Где, Уильям? Боже правый! Где она?

— Боюсь, это то самое судно, о котором вы так беспокоитесь, сэр… Как же его… забыл название, сэр.

Мистер Уитерингтон выхватил газету, и его взгляд тут же наткнулся на заметку, где подробно описывалось спасение двух негров и ребенка с обломков «Черкешенки».

— Это действительно оно! — воскликнул мистер Уитерингтон. — Моя бедная Сесилия в открытой шлюпке!.. Видели, как одна из шлюпок пошла ко дну… Быть может, она погибла… Милосердный Боже! Спасся один мальчик. Господи помилуй! Где Джонатан?

— Я здесь, сэр, — с глубоким прискорбием отозвался Джонатан. Он только что принес яйца и теперь замер за креслом хозяина, прямой как могильный столб, — ведь случай был опасный, если не сказать смертельный.

— Сразу после завтрака я должен ехать в Портсмут… Впрочем, есть я не стану — аппетит совершенно пропал.

— В столь печальных обстоятельствах люди редко едят, сэр, — заметил Джонатан. — Прикажете подать ваш собственный выезд, сэр, или траурную карету?

— Траурную карету на скорости четырнадцать миль в час, да еще и на двух парах лошадей?! Джонатан, ты сошел с ума!

— Желаете ли вы, чтобы для кучера и слуг, которые вас сопровождают, были приготовлены черные шелковые ленты на шляпы и перчатки, сэр?

— Черт бы побрал твою лавочку! Нет! Это воскрешение из мертвых, а не похороны. Судя по всему, негр считает, что ко дну пошла только одна шлюпка.

— Mors omnia vincit*, — изрек Джонатан, возведя очи к небу.

— Не твое дело! Занимайся лучше своими обязанностями. Это стучит почтальон — ступай посмотри, есть ли письма.

Писем оказалось несколько. Среди прочих было и послание от капитана Максвелла с «Эвридики», в котором подробно излагались уже известные обстоятельства. Капитан сообщал мистеру Уитерингтону, что отправил обоих негров и ребенка по его адресу сегодняшним дилижансом, и что один из офицеров, едущий в город тем же рейсом, доставит их к нему в дом в целости и сохранности.

* Mors omnia vincit (лат.) — Смерть побеждает всё.

Капитан Максвелл был старым знакомым мистера Уитерингтона — он не раз обедал в его доме вместе с Темплморами, а потому сумел выведать у негров достаточно сведений, чтобы знать, куда их направить.

— Кровью моих предков клянусь! Они будут здесь уже сегодня вечером, — воскликнул мистер Уитерингтон, — и мне не придется никуда ехать. Что же делать? Надо велеть Мэри приготовить комнаты. Слышишь, Уильям? Постели для одного маленького мальчика и двух черномазых.

— Слушаюсь, сэр, — ответил Уильям. — Но куда именно пристроить этих черных?

— Пристроить? Да мне плевать! Пусть один спит с кухаркой, а другая — с Мэри.

— Очень хорошо, сэр, я им передам, — ответил Уильям и поспешил прочь, заранее предвкушая, какая буча поднимется на кухне.

— Если позволите заметить, сэр, — вмешался Джонатан, — один из этих негров, насколько я понимаю, мужчина.

— Ну и что с того?

— Только то, сэр, что служанки могут воспротивиться спать с ним в одной комнате.

— Клянусь всеми напастями рода Уитерингтонов! Это верно. Что ж, тогда возьми его к себе, Джонатан, — тебе ведь по душе этот цвет.

— Только не в темноте, сэр, — с поклоном отозвался Джонатан.

— Ну так пусть спят вместе, вот дело и улажено.

— А они муж и жена, сэр? — полюбопытствовал дворецкий.

— Черт бы их побрал обоих! Откуда мне знать? Подай мне завтрак, а об этом мы потолкуем после.

Мистер Уитерингтон принялся за яйца и маффины, уплетая завтрак с необычайной быстротой и сам не зная почему. Причина же крылась в том, что грядущее прибытие гостей совершенно сбило его с толку, и ему не терпилось в тишине обдумать эту дилемму — а для старого холостяка это была настоящая дилемма. Проглотив вторую чашку чая, он поудобнее устроился в кресле и вскоре повел сам с собою следующий монолог:

— Кровью Уитерингтонов клянусь! Что мне, старому холостяку, делать с младенцем, да еще и с кормилицей, черной как пиковый туз, и в придачу с еще одним черным малым? Отправить его обратно? Да, так будет лучше всего. Но ребенок… Будет будить меня каждое утро в пять часов своим криком. Обяжут целовать его трижды в день — приятного мало! А тут еще эта сиделка-негритянка… губищи толстые… будет целовать ребенка целыми днями, а потом совать его мне. Деревня деревней, чуть у дитяти приключится рез в животе, она ему в глотку перечный стручок запихает по вест-индскому обычаю. А у детей вечно животы болят! Бедная, бедная моя кузина!.. Что-то сталось с ней и со вторым ребенком? Хоть бы их подобрал кто-нибудь, бедняжек! Тогда бы она приехала и сама занялась своими детьми. Ума не приложу, как быть. Так и подмывает послать за сестрицей Могги… но она такая суетливая. Ладно, спешить не стану. Подумаю еще.

Размышления мистера Уитерингтона были прерваны двойным стуком в дверь.

— Войдите, — сказал он.

На пороге появилась кухарка с лицом багровым, будто она только что приготовила обед на восемнадцать персон, и к тому же без своего обычного чистого фартука.

— Если вам угодно, сэр, — сказала она, приседая в реверансе, — покорнейше прошу вас подыскать себе другую кухарку.

— О, отлично! — ответил мистер Уитерингтон, раздосадованный тем, что его прервали.

— И если вам угодно, сэр, я бы хотела уйти прямо сегодня. Ей-богу, сэр, я не останусь ни минуты.

— Да ступай ты хоть к черту, если угодно! — сердито отрезал мистер Уитерингтон. — Но сначала выкатись отсюда и закрой за собой дверь.

Кухарка удалилась, и мистер Уитерингтон снова остался один.

— Проклятая старуха, какая муха её укусила! Не желает готовить для черных, надо полагать. Да, в этом всё и дело.

Тут размышления мистера Уитерингтона снова были прерваны вторым двойным стуком.

— А, одумалась, надо fancy. Войдите!

Однако вошла не кухарка, а горничная Мэри.

— Если вам угодно, сэр, — всхлипывая, произнесла она, — я бы хотела оставить место.

— Заговор, клянусь небесами! Что ж, можешь уходить.

— Сегодня же вечером, сэр, если позволите, — ответила женщина.

— Да хоть сию секунду, мне-то что! — в сердцах воскликнул мистер Уитерингтон.

Горничная вышла, и мистеру Уитерингтону потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя.

— Слуги в этой стране совсем от рук отбились, — проворчал он наконец. — Гордячки глупые… Не желают, небось, убирать комнаты за черными. Ну да, в этом всё и дело, черт бы их побрал, и черных, и белых! Весь дом перевернулся вверх дном из-за появления одного младенца. Да уж, приятного мало. Что же мне делать? Послать за сестрицей Могги?.. Нет, позову-ка я Джонатана.

Мистер Уитерингтон позвонил в колокольчик, и на пороге появился Джонатан.

— Что всё это значит, Джонатан? — набросился на него хозяин. — Кухарка злится, Мэри ревмя ревет, обе уходят… Из-за чего весь сыр-бор?

— Да как же, сэр, Уильям сказал им, будто вы отдали строжайшее приказание, чтобы эти двое черных спали с ними. И, если не ошибаюсь, Мэри он заявил, будто именно мужчина должен спать в её комнате.

— Черт бы побрал этого бездельника! Вечно от него одни неприятности. Ты же знаешь, Джонатан, я вовсе не это имел в виду.

— Я так и думал, сэр, поскольку это совершенно идет вразрез с обычаями, — ответил Джонатан.

— Ну так пойди и скажи им об этом, и чтобы я больше не слышал ни слова.

Затем мистер Уитерингтон держал совет со своим дворецким и одобрил все предложенные им меры. В назначенный час гости прибыли и были должным образом устроены. Маленький Эдвард не страдал болями в животе и вовсе не будил мистера Уитерингтона в пять часов утра; так что, в конце концов, всё оказалось не столь уж и скверно.

Однако, пусть даже дела шли и не так скверно, как опасался мистер Уитерингтон, до полного покоя было далеко. Постоянные стычки со слугами, жалобы Джуди на ломаном английском на кухарку — которая, надо признать, питала сильное предубеждение против неё и Коко, — легкие недомогания ребенка и прочие неурядицы до того донимали мистера Уитерингтона, что он перестал находить свой дом тихой и мирной обителью.

Прошло уже без малого три месяца, а о шлюпках не было никаких известий. Капитан Максвелл, навестивший мистера Уитерингтона, высказал твердое убеждение, что они, должно быть, затонули во время шторма. Поскольку надежды на возвращение госпожи Темплмор, которая могла бы взять заботу о дитяти на себя, не осталось, мистер Уитерингтон в конце концов решился написать в Бат, где проживала его сестра. Он подробно изложил ей всю историю и попросил приехать, дабы взять в свои руки управление его домашним хозяйством. Через несколько дней он получил следующий ответ:

«Бат, август.

Мой дорогой брат Антони!

Твое письмо благополучно дошло до меня в прошлую среду, и должна признаться, что его содержание немало меня удивило. Я до того расчувствовалась и так много думала об этом, что даже сделала ренонс* за вистом у леди Бетти Блэбкин и проиграла четыре шиллинга и шесть пенсов.

Ты пишешь, будто у тебя в доме находится ребенок нашей кузины, которая столь неблагопристойно вышла замуж. Надеюсь, твои слова — правда; впрочем, мне отлично известно, какими грешками грешат холостяки, хотя, как говорит леди Бетти, о подобных неприличных вещах лучше никогда не говорить и даже не намекать на них. Ума не приложу, почему мужчины, будучи неженатыми, считают себя свободными от соблюдения той чистоты, которую девицы столь бережно хранят; того же мнения придерживается и леди Бетти, с которой у меня состоялся небольшой разговор на эту тему. Как бы то ни было, поскольку дело уже сделано, она согласна со мной, что лучше всего замять его, насколько возможно.

* Ренонс — в карточных играх: ошибочный ход картой не той масти, вопреки правилам.

«Полагаю, ты не намерен делать этого ребенка своим наследником, что я сочла бы крайне неподобающим; и действительно, леди Бетти говорит мне, что налог на наследство в таком случае составляет десять процентов, и его никак не избежать. Впрочем, я взяла себе за правило никогда не говорить о подобных вещах. Что же касается твоей просьбы приехать и взять в свои руки управление твоим домом, то я посоветовалась по этому поводу с леди Бетти, и она согласна со мной, что ради чести семьи мне лучше приехать, так как это спасет видимость приличий. Ты погряз в куче неприятностей, как и большинство мужчин, которые ведут вольный образ жизни и позволяют хитрым и соблазнительным особам сбивать себя с пути истинного. Однако, как говорит леди Бетти: «Чем меньше сказано, тем скорее дело уладится».

Посему я сделаю необходимые распоряжения, чтобы сдать свой дом, и надеюсь приехать к тебе примерно дней через десять; раньше не могу, так как обнаружила, что до конца этого срока связана обязательствами. Мне уже задавали множество вопросов на эту неприятную тему, но я неизменно даю один и тот же ответ: холостяки всегда остаются холостяками, и, во всяком случае, это не так ужасно, как если бы ты был женат. Ведь я взяла себе за правило никогда не говорить и даже не намекать на подобные вещи, ибо, как замечает леди Бетти: «Мужчины вечно попадают в переделки, и чем скорее всё прикроется, тем лучше». На сем пока всё от твоей любящей сестры

Маргарет Уитерингтон.

P.S. Мы с леди Бетти совершенно согласны с тем, что ты поступил очень правильно, наняв двух черных, чтобы они доставили ребенка в твой дом: благодаря этому в глазах соседей всё дело принимает иностранный вид, и мы сможем сохранить наши секреты в тайне.

М. У.»

— Ну нет, клянусь всеми грехами рода Уитерингтонов, от такого недолго и с ума сойти! Проклятая подозрительная старая дева! Ноги её не будет в этом доме. Проклятая леди Бетти и все подобные ей старые кошки, обожающие сплетни! Господи помилуй! — продолжал мистер Уитерингтон и с глубоким вздохом швырнул письмо на стол. — Всё это как угодно, только не приятно.

Но если поначалу мистер Уитерингтон находил ситуацию просто малоприятной, то дальнейшее её развитие оказалось и вовсе невыносимым.

Его сестра Могги прибыла и воцарилась в доме со всей помпой и покровительственным видом особы, явившейся спасти репутацию и доброе имя своего брата. Когда ребенка впервые принесли и показали ей, она, вместо того чтобы сразу заметить поразительное сходство мальчика с мистером Темплмором, принялась переводить свой единственный глаз с младенца на лицо брата и, погрозив ему пальцем, воскликнула:

— О, Антони! Антони! И ты надеялся меня провести? Нос, рот — вылитый ты! Антони, как не стыдно! Позор, какой позор!

Однако нам следует поскорее перешагнуть через те мытарства, на которые обрекли мистера Уитерингтона его собственная доброта и великодушие. Не проходило и дня — да что там дня, едва ли выдавался хоть час, — чтобы его слух не оскорбляли колкие намеки сестры. Джуди и Коко были отосланы обратно в Америку; слуги, преданно служившие ему долгие годы, один за другим подавали расчет, и в дальнейшем прислуга в доме менялась едва ли не с каждой сменой луны. Сестра деспотично правила и домом, и самим братом, и бедный мистер Уитерингтон лишился всякого покоя вплоть до того дня, когда юного Эдварда пришло время отправить в школу. Тогда мистер Уитерингтон наконец набрался духу и после нескольких бурных месяцев выставил сестрицу обратно в Бат, вновь обретя долгожданный комфорт.

Эдвард приезжал домой на каникулы и стал всеобщим любимцем. Однако по округе уже вовсю ходил слух, будто мальчик — родной сын старого джентльмена. Толки эти были столь неприятны и оскорбительны для мистера Уитерингтона, что, при всей своей горячей привязанности к мальчику, он даже обрадовался, когда тот объявил о желании выбрать профессию моряка.

Капитан Максвелл помог ему устроиться на службу, а позже, когда сам капитан из-за пошатнувшегося здоровья и упадка сил был вынужден на время оставить флот, он подыскивал для своего протеже другие корабли. Посему мы должны позволить пройти нескольким годам, в течение которых Эдвард Темплмор продвигается по службе, мистер Уитерингтон стареет и становится всё более привередливым, а его сестрица Могги коротает дни за выслушиванием замечаний леди Бетти и своей обожаемой игрой в вист.

За всё это время о шлюпках, равно как и о госпоже Темплмор с её младенцем, не донеслось ни единой весточки. Естественным образом все сочли, что они погибли, и вспоминали о них лишь как о делах давно минувших дней.

Глава шестая Мичман

На наветренной стороне шканцев фрегата Его Величества «Юникорн» находились две весьма важные персоны. Первой был капитан Пламптон, командир корабля, человек огромного — если не в высоту, то в ширину — объема, занимавший на палубе гораздо больше места, чем ему полагалось бы, не будь он полновластным хозяином судна, имеющим право на львиную долю пространства. Ростом капитан Пламптон был не более четырех футов и десяти дюймов, зато в обхвате ничуть не уступал собственной высоте: материала на него ушло вполне достаточно, вот только его следовало бы получше раскатать. Он прохаживался по палубе в расстегнутом настежь сюртуке, заложив большие пальцы в проймы жилета, чтобы расправить плечи и тем самым еще сильнее увеличить свои горизонтальные очертания. Голову он держал гордо откинутой назад, отчего его грудь и живот выдавались далеко вперед. Он являл собой истинное воплощение важности и добродушия, и шествовал с важным видом, точно актер в торжественной процессии.

Второй персоной был первый лейтенант, которого природе угодно было изваять по совсем иному образцу. Он был столь же высок, сколь короток был его капитан, и столь же тощ, сколь дородно было его начальство. Его длинные, худые, как жерди, ноги простирались едва ли не до плеч командира, и сам он так склонялся над головой старшего по званию, будто сам был подъемным краном, а капитан — тюком с товаром, который надлежало поднять. Руки он держал за спиной, переплетя два пальца, а главная его трудность, судя по всему, заключалась в том, чтобы приноровить свой широкий шаг к утиной поступи капитана. Черты его лица, такие же острые и сухощавые, как и всё тело, выдавали крайне сварливый нрав.

Он как раз изливал разнообразные жалобы на самых разных лиц, однако капитан до сих пор оставался невозмутим. Капитан Пламптон был человеком с ровным характером, которому для полного счастья хватало хорошего обеда. Лейтенант Маркитолл, напротив, обладал характером причудливым и был из тех людей, что вечно ищут повод для недовольства.

— Совершенно невозможно, сэр, — продолжал первый лейтенант, — нести службу без должной поддержки.

На это вещее изречение, которое, учитывая комплекцию собеседников, снизошло словно откуда-то свыше, капитан ответил коротким:

— Весьма верно.

— В таком случае, сэр, полагаю, вы не станете возражать, если я внесу этого человека в рапорт на наказание?

— Я подумаю об этом, мистер Маркитолл. — У капитана Пламптона это обычно означало «нет».

— К моему глубокому сожалению, сэр, молодые джентльмены доставляют массу хлопот.

— Мальчишки всегда таковы, — отозвался капитан.

— Да, сэр, но службу необходимо нести, а без них я обойтись не могу.