Вишенки для Грозного

Всегда любила грозу. Сидела у окна, смотрела, как по стеклу бегут потоки, пила чай и думала, что летом в деревне все острее – и радость, и тишина, и одиночество. С потолка в сенях начало капать в половине одиннадцатого.

Сначала редко – кап, кап, – потом быстрее. Я нашла таз, поставила под струйку. Нашла второй, потекло в другом месте. Полезла за третьим, уронила его, громко сказала все, что думала про бабушкину крышу, про лето, про свою жизнь в целом, и тут в дверь постучали.

Я открыла.

Марат стоял на крыльце мокрый насквозь, тельняшка прилипла к телу, с берета текло, в руке он держал молоток и какую-то рейку. Смотрел на меня, на таз за моей спиной, на второй таз, на мое лицо.

Ничего не сказала про то, что поздно. Что гроза. Что мог бы не приходить.

– Где еще течет?

Молчала секунду. Почему-то горло перехватило, глупо, совершенно по-детски.

– Вон там, – показала. – И там, в углу, немного.

Он кивнул и полез на чердак. Я стояла внизу, подавала инструменты, когда просил, держала фонарик и слушала, как он работает – ровно, без суеты, без жалоб на дождь, который лил в открытый чердачный люк прямо на него. Молоток стучал ритмично и уверенно. Сверху летели щепки и капли воды.

Я думала о том, что Костя за десять лет не починил ни одной текущей трубы. Говорил – вызови мастера, я не умею, у меня другая специализация. Специализация у него была – лежать на диване и объяснять мне, что я делаю не так, дополнительно критикуя мою внешность.

Марат слез через сорок минут. Мокрый совершенно, с щепкой в волосах. Посмотрел на потолок.

– До утра продержится. Завтра при свете посмотрю нормально.

– Спасибо, – сказала. – Чай будете?

– Нет.

И ушел в дождь. Просто развернулся и пошел через темный двор, не оглядываясь. Я долго стояла у закрытой двери.

Потом достала телефон и написала сестре Ленке в Москву: «Тут сосед есть. Десантник. Крышу починил в грозу».

Ленка ответила через тридцать секунд: «Замуж».

Убрала телефон. Легла в кровать. Смотрела в потолок – теперь сухой, молчащий. И поняла вдруг совершенно отчетливо: Василий приносит ромашки. Это хорошо и правильно – и совсем не то.

А этот пришел в ливень с молотком. Ничего не спросил, ничего не попросил. Просто починил и ушел в темноту, как будто так и надо. Сердце билось громко, неровно, совершенно неприлично.

«Ленка права», – подумала я.

Глава 5

Марат

Утром я принял твердое решение: все, хватит.

Не в смысле «хватит жить», это было бы слишком драматично для человека, который только что съел банку варенья пальцем прямо на крыльце.

В смысле другого: хватит замечать соседку. Хватит смотреть сквозь щели в заборе, который я сам же заколотил, и правильно сделал. Хватит вставать в два ночи с мыслью о пирогах.

Хватит, Горюнов. Ты капитан ВДВ, ты прошел три командировки, ты умеешь держать позицию в условиях превосходящих сил противника. Противник весил килограммов девяносто, носил вишневый сарафан и умел печь пироги так, что у взрослого мужика отшибло волю.

Но я умею держать позицию. Профессионально.

Вышел во двор, сел на крыльцо с кофе и книгой, детектив, купил еще в городе, не читал ни разу. Открыл на первой странице. Прочитал, перевернул, прочитал вторую. Хорошо шло, отлично, никаких соседок в голове.

За забором запели.

Не тихо, себе под нос, а в полный голос, с душой, с удовольствием. Что-то старое, протяжное, из тех песен, которые бабки поют на лавочках, когда солнце садится. Голос у соседки оказался – я не ожидал. Не поставленный, не концертный, но живой, теплый, такой, что по спине что-то проходит и непонятно, то ли сквозняк, то ли что-то другое.

Я перечитал вторую страницу. Потом третью. Потом понял, что перечитываю вторую в третий раз и детектив здесь совершенно ни при чем. Убрал книгу, сделал вид, что смотрю в небо. Небо было синее, без облаков, ни одного, совершенно было бесполезное небо, смотреть не на что.

Пение за забором не прекращалось.

Дистанция, напомнил я себе. Держи дистанцию, Горюнов.

– Марат Тимурович! – позвала Алевтина через забор так спокойно, будто мы уже договорились о чем-то заранее. – Помогите на минуту, пожалуйста. Срочно нужна сильная мужская рука.

Я не ответил сразу, выдержал, секунды три, профессионально, без суеты. Потом встал, отложил книгу и пошел к калитке с лицом человека, которого оторвали от важного дела.

Девушка стояла у погреба в том самом сарафане с вишнями. Волосы заплетены в одну тяжелую, перекинутую через плечо косу. Руки уперты в бока, на лице – полная невинность.

– Крышка погреба. Одной не поднять, – объяснила она и кивнула на деревянный люк у стены сарая.

Подошел, присел. Взялся за железную скобу. Крышка поддалась с первого рывка, даже легче, чем я ожидал, секунд тридцать от силы. Поднял, зафиксировал подпоркой, выпрямился.

– Готово.

– Вот спасибо, – сказала она с такой интонацией, что я почувствовал: крышка погреба здесь вообще ни при чем.

Почувствовал это потому, что она не двигалась к погребу. Стояла близко, ближе, чем требовал вопрос с крышкой, и смотрела на меня снизу вверх с выражением, которое я затруднялся классифицировать.

Не кокетство, нет, кокетство было в первый день знакомства, это было бы проще. Что-то серьезнее, спокойнее, честнее. От нее пахло вишней и тестом, и еще чем-то теплым, своим, это сочетание ударило в голову так, что я на секунду забыл, зачем сюда пришел, а в штанах стало тесно.

– Марат, – сказала она тихо, без улыбки, без игры. – Зайдете на чай? Я вишню принесу, свежую, только сняла.

Простой вопрос. Обычный. Чай, вишня, соседи. Я должен был сказать: спасибо, не сегодня. Или: занят. Или вообще ничего не говорить, развернуться и уйти, потому что взрослый человек умеет управлять собой, особенно если восемь лет прослужил и знает, как выглядят ловушки.

Это была ловушка. Красивая, пахнущая вишней, в сарафане с шикарной грудью и круглой попкой которую я еще не забыл.

– Зайду, – сказал.

Внутренний голос промолчал. Первый раз промолчал. Может, тоже устал.

***

Кухня у Алевтины была небольшая, светлая, с низкими потолками и геранью на подоконнике, точь-в-точь как у бабки в детстве, только чище и с запахом свежей выпечки, от которого у нормального человека немедленно возникает желание никуда отсюда не уходить.

Сел за стол, он был основательный, деревянный, такой, за которым едят всерьез, без всяких там подносов на диване. Алевтина поставила чайник, достала из холодильника миску с вишней, темно-красную, крупную, блестящую, высыпала в тарелку. Поставила передо мной. Движения у нее были быстрые, уверенные, без лишней суеты, так ведут себя на своей территории.

Я взял вишню. Съел. Взял еще.

Она что-то говорила про тесто, которое сбежало с утра, про бабушкину кастрюлю, в которой оно всегда сбегало, потому что кастрюля была заговоренная, бабушка сама признавалась. Рассказывала смешно, с самоиронией, показывала руками как тесто лезло через край, я слушал, и ел вишню, и в какой-то момент поймал себя на том, что улыбаюсь.

По-настоящему. Не вежливо, не из приличия, а именно улыбаюсь, потому что смешно и потому что рядом хорошо.

Я не сразу это понял. А когда понял, стало немного не по себе, как бывает, когда долго идешь по темноте и вдруг выходишь на свет щуришься, и не сразу веришь, что это не мерещится.

Она это заметила. Я видел что заметила, но не сказала ничего, только чуть замедлилась с рассказом и посмотрела с каким-то тихим удовлетворением, как смотрят, когда что-то важное получилось. Потом встала убирать чашки.

Кухня была маленькая. Это я уже говорил, но когда она прошла мимо меня к мойке, я понял это снова и совершенно по-новому. Близко, слишком близко для соседского чая, слишком близко для просто так.

Она остановилась.

Я не смотрел на нее, смотрел в чашку с чаем. Но почувствовал, что она стоит рядом, не двигается. Потом ее ладонь осторожно легла мне на левое плечо, едва касаясь там, где осколок, где шрам, который я обычно прячу под тельняшкой.

Откуда она знала – не понимаю. Но ладонь легла именно туда. Тепло прошло сквозь ткань сразу, как будто она приложила не руку, а что-то живое и очень точное.

– Болит? – спросила тихо.

– Иногда, – голос вышел не таким, каким должен быть у человека, который держит дистанцию.

– Я знаю.

Она не убрала руку. Я не отодвинулся.

Мы молчали секунды три или тридцать, я потерял счет, и в этом молчании было что-то такое, от чего у меня внутри что-то сдвинулось. Тихо, без грохота, без предупреждения – просто сдвинулось, и встало на другое место.

Пот