Покорми слона

И звери почуяли грозу раньше людей. Капуцины сорвались, заметались, завизжали. Самсон встал и заходил вдоль решётки, кашляя. Павлин заорал. А Армади в своём сарае забеспокоилась, зашаркала, замотала головой, и урчание её сделалось другим — глубже, тревожнее, — и Том, стоя посреди горячего, наэлектризованного, дрожащего от близкой грозы двора, вдруг всем нутром почуял: сегодня. Может статься, сегодня в ночь.

Ближе к вечеру зоопарк закрыли, и повалил редкий народ к воротам, и духота начала — самую малость — оседать. Уходя, прошла мимо Мэй с Роузи на руках: девчонка сомлела от жары, уснула у неё на плече, посапывая, и панама съехала. Мэй приостановилась, поглядела на Тома через сетку.

— Ты там поосторожней ночью-то, — сказала тихо, чтоб не разбудить дочь. — С грозой этой. И с толстухой своей. Случись чего — ты звони, слышишь? Хоть в три ночи. Приеду. — Помолчала и добавила, чуть усмехнувшись, но глаза были невесёлые: — Не одна ж ты на всём белом свете, кривой. Хоть и думаешь, что один.

И пошла к своей раздолбанной машине, унося на плече спящего ребёнка, а Том глядел ей вслед, пока не улеглась пыль, и сердце у него ныло сладко и больно разом.

Ворота заперли. Бад уехал последним, посигналив. И остался Том один — как всегда, один — со своими зверями, со своим псом, со своей бедной обшарпанной вселенной, что тонула в лиловых сумерках. Он сел на ступеньку трейлера с тёплой бутылкой пива — холодную приберёг, не стал переводить последнюю на себя, — и Блю привалился к его ноге горячим боком и вздохнул совсем по-человечьи. Солнце садилось за грозовые башни, и они горели по краям малиновым да золотым, а внутри уже чернели, и в черноте перемигивалось. Смолкли цикады. Завели своё сверчки. И опять, из темнеющих дубов, затянул козодой своё тоскливое имя.

Том достал треснутый телефон. Голосовое из банка. Слушать не стал — и так знал. Восемь дней. Сунул телефон обратно, отхлебнул тёплого горького пива и стал глядеть, как гаснет над Техасом день, и думал разом обо всём, как оно у человека и водится, когда он один и устал. О грузовике и восьми днях. О матери, о которой лучше не думать. О книжке про слонов, что спасала его в детстве. О том, как славно стояли они давеча втроём у барьера. О красных руках Мэй и о морщинке у губ. «Не одна ж ты, кривой». И о том, что, может, ещё и сложится у него что-нибудь, у дурака; может, не всё ещё пропало.

А потом сквозь ступеньку, сквозь бетон, сквозь саму землю в него опять вошла та дрожь. Армади. Она урчала в темноте — низко, длинно, тревожно, — и урчание было теперь не такое, как ночью. Настойчивее. Ближе.

Том поднялся, и сердце застучало часто, в самом горле. На западе беззвучно распорол полнеба лиловый зигзаг, и через долгую-долгую секунду докатился, ворча, дальний гром — первый. Потянуло ветром, горячим ещё, пыльным, но уже с сыростью в глубине. Где-то хлопнул отвязавшийся брезент.

Он толкнул дверь слоновника. В тёплой густой темноте, в жёлтом пятне лампы, огромной тенью качалась, переступала, мотала головой Армади, и по бокам её пробегала дрожь, и хвост был приподнят. Она повернула к нему голову, и в маленьком глазу её, в частоколе ресниц, стоял тот самый древний, старше всех слов вопрос: пора.

Том положил ей ладонь на горячий, дрожащий бок. Под ладонью, глубоко, толкнулось — сильно, требовательно. И снова докатился, ближе уже, гром.

— Ну вот, девочка, — сказал он тихо, и голос его дрогнул, а рука — нет. — Кажись, началось. Не бойся. Я тут. Мы с тобой сами.

И за стеной, над выжженной рыжей землёй, что так похожа была на её старую шкуру, наконец сорвался и упал — тяжёлый, тёплый, первый — крупный, как виноградина, дождь.

(конец первой главы — продолжение следует)