Покорми слона

Том узнал свой результат в мае, в центре плазмафереза, куда пришёл в очередной вторник.

Девушка за стойкой посмотрела в экран, потом на него, и сказала вежливо:

— Мистер Джедд, вам придётся подойти к нашему консультанту. У вас положительный тест.

Консультант — молодая женщина в очках — усадила его в кабинку, дала брошюру и объяснила: гепатит С, вот что это, вот что делать, вот куда обратиться, лечение сейчас есть, оно эффективное, курс восемь-двенадцать недель, излечивается более чем у девяноста пяти процентов.

— Сколько стоит? — спросил Том.

Она замялась.

Тогда, в восемнадцатом году, полный курс тех препаратов стоил в Америке от двадцати шести до девяноста четырёх тысяч долларов.

— Есть программы помощи, — сказала она. — Есть страховка для малоимущих. Вам надо оформить.

— У меня приговор, — сказал Том. — Мне нельзя работать с животными. И я не сплю четыре дня.

Она посмотрела на него.

— Возьмите брошюру, — сказала она.

Он взял. Он её потом хранил.

И — плазму у него больше не приняли. Ни в тот день, ни потом, никогда: положительный тест закрывает эту дорогу навсегда.

Так он в один вторник лишился и здоровья, и единственного законного дохода.

Про деньги.

Когда две тысячи кончились, встал вопрос, который встаёт перед каждым в этом положении и на который в этом мире существует ровно пять ответов.

Первый: работать. Отпадает сразу — человек в таком состоянии не может работать, потому что через шесть часов его начинает ломать, а на работе нельзя.

Второй: продавать своё. Том продал: пальто за сорок долларов (стоило четыреста); телефон за шестьдесят; ботинки; часы, которые ему подарил Брэд, за двести — они стоили тысячу двести. К концу марта у него не осталось ничего, кроме того, что было на нём.

Третий: посредничество. Ты берёшь у одного, несёшь другому, и с этого тебе оставляют «на дорогу». Это самая распространённая работа на той стороне, и она же самая опасная: за неё дают срок как за сбыт, а зарабатывают на ней ровно столько, чтобы не ломало.

Четвёртый: кровь.

Про это стоит сказать, потому что в Америке это отдельная индустрия, о которой мало кто в мире знает.

Плазму крови там можно сдавать за деньги — законно, официально, дважды в неделю. Центры плазмафереза стоят в бедных районах, рядом с ломбардами и обналичкой чеков, и в них с семи утра стоит очередь. Платят от пятидесяти до семидесяти долларов за сдачу, новичкам первые разы больше, «приведи друга — получи бонус». Процедура занимает час: у тебя забирают кровь, отделяют плазму, эритроциты вливают обратно.

Дважды в неделю. Восемь раз в месяц. От четырёхсот до шестисот долларов.

В таких очередях в те годы стояла вся нищая Америка: студенты, старики, безработные, матери-одиночки — для которых это был единственный законный источник дохода.

Том сдавал плазму с марта по май, по вторникам и пятницам.

Его допускали не всегда: гемоглобин, белок, следы. Тех, чьи руки разбиты, отсеивают, и он приноровился прятать перед сдачей в другое место, чтоб на руках было чище.

После сдачи полагался сок и печенье. Он их брал и съедал в очереди, потому что чаще всего это была его единственная еда за день.

Пятый способ — воровство.

К нему приходят все рано или поздно.

* * *

Тома звали Джедд, и на Телефон-роуд его считали приличным. Это местная категория: «приличный» значит — не крадёт у своих.

Он продержался в этой категории до девятнадцатого апреля.

В третьем номере жил старик по имени Уилл Пратчетт, семидесяти восьми лет, ветеран, получавший по инвалидности девятьсот двадцать долларов в месяц. Он ходил с палкой, у него была эмфизема, он всё время сипел и подолгу стоял на парковке, отдыхая между пятью шагами. Он жил в мотеле третий год. Иногда он давал Тому сигарету и один раз, увидев, что тот сидит на бордюре, вынес ему бутерброд.

Чек приходил третьего числа. Старик обналичивал его в конце улицы и хранил деньги в номере, в жестянке из-под кофе, — об этом знали все двенадцать номеров, потому что старик сам всем рассказывал.

Девятнадцатого апреля Тома ломало с восьми утра.

Он занял у всех, у кого мог. Он сдал плазму в пятницу и деньги потратил. Он продать мог только футболку.

В час дня старик Пратчетт вышел, как всегда, постоять на парковке, и дверь свою, как всегда, оставил незапертой, потому что до перил было пять шагов.

Том вошёл в его номер, снял с полки жестянку из-под кофе, вынул оттуда четыреста тридцать долларов и вышел.

На всё ушло, наверное, секунд сорок.

К четырём часам он был в порядке и лежал в своём номере, глядя в потолок, и ему было тепло и ничего не болело.

А в шесть он вышел на парковку.

Старик стоял у своей двери. Он не звал полицию и никого не искал; он просто стоял и держал в руках пустую жестянку из-под кофе, и, когда Том вышел, поднял на него глаза.

Он ничего не сказал. Он даже не спросил.

Он просто посмотрел, и в этом взгляде не было ни гнева, ни обвинения — там была усталость и лёгкое, привычное, стариковское «ну да, конечно, а как же иначе».

И вот это — не побои в тюрьме, не абсцесс, не приговор — вот этот взгляд Том Джедд помнил потом как самую нижнюю точку.

Потому что он в ту секунду понял, кем стал. Не «поступил плохо». А — стал. Тем, у кого не спрашивают, потому что и так ясно.

Он отдал эти