Симуляция
Алексей Кирсанов
© Алексей Кирсанов, 2026
ISBN 978-5-0070-8314-0
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1
Синтетические голограммы мерцали на фасадах небоскрёбов, заливая мегаполис холодным, искусственным светом. Город, когда-то изъеденный хаосом Экономического Обвала и Пыльных Бурь, дышал теперь ровно и глубоко, как после долгой болезни. Над улицами висели гигантские экраны, и на каждом — она. Дина Трумер. Её улыбка казалась тёплой, уверенной, словно первое солнце после стужи. Голос, льющийся из динамиков, звучал бархатистым обещанием покоя.
— Стабильность — это труд каждого из нас, — вещала голограмма в натуральную величину, жестикулируя с неестественной плавностью. — Вместе мы построим будущее без страха.
В крошечном кабинете на задворках «Хроники» Энди Румер щёлкнул пальцем по экрану старого терминала. Трансляция оборвалась, но образ Трумер — безупречная причёска, идеальный костюм, пронзительный взгляд — будто застыл в воздухе, выжженный на сетчатке. Стабильность. Эра Стабильности. Эти слова висели на каждом плакате, звучали из каждого динамика, повторялись прохожими на улицах внизу мантрой, заменившей и мысли, и сомнения. Энди помнил другие слова. «Свобода». «Протест». «Правда». Они теперь казались архаизмами, шершавыми и неудобными, как грубая ткань после нейлонового гламура. Их стирали из официальных докладов, их избегали в бытовых разговорах — не из страха, а из-за странной амнезии, наступившей как побочный эффект выздоровления.
Энди откинулся на скрипучем кресле, потер переносицу. Усталость въелась в кости глубже городской копоти. На экране маячил черновик. «Трумер и новый закон о городском планировании: шаг к процветанию или централизация власти?» Заголовок был пустым, предсказуемым. Редактор ждал одобрительного бормотания о дальновидности сенатора, пары цитат из её последней речи, сухой статистики «возросшего доверия населения». Пыль в глаза. Блестящую, золотую пыль. Он когда-то писал о коррупции в муниципалитете, о последствиях Пыльных Бурь для окраин, где до сих пор в лёгких детей оседал мелкий кремнезём. Теперь его рубрика называлась «Городские Инициативы». Прогресс, поданный через призму архитектурных проектов и снижения уровня условных «бытовых жалоб».
Энди встал, подошёл к закопченному окну. Внизу кипела жизнь Эры Стабильности. Чистые улицы патрулировали полицейские в новенькой форме и безликие дроны-наблюдатели, их линзы холодно поблёскивали в свете фонарей. Транспорт тек упорядоченными потоками. На лицах людей — выражение не столько счастья, сколько усталого облегчения. Как после долгой болезни, когда главная радость просто отсутствие боли. Трумер обещала им именно отсутствие боли, отсутствие хаоса. И они цеплялись за эту иллюзию, обменивая на неё память о собственных голосах, о хаотичной и опасной, но своей, подлинной жизни.
— Иллюзия… — мысль проскользнула неожиданно, заставив его напрячься. Он поймал себя на том, что снова ищет изъян. Микроскопическую трещину в глянцевом фасаде. Вчера во время прямой трансляции с открытия новой больницы… что-то было. Не в словах, они были отполированы до блеска. В жесте? В повороте головы? Слишком плавно? Слишком расчётливо? Он не мог сформулировать, но ощущение засело под кожу, как заноза. Это было похоже на едва уловимый сбой, тишину, в которую могло ворваться что угодно. Или на микроскопическое дрожание уголка губ на слишком идеальной голограмме, будто система рендеринга на мгновение не справилась с симуляцией искренности.
— Профессиональная деформация, Румер, — усмехнулся он про себя, но усмешка вышла кривой. — Искатель сенсаций на пенсии, видящий заговоры там, где их нет. Он вернулся к терминалу, заставил пальцы забарабанить по клавишам. «Сенатор Трумер, чья харизма и непоколебимая воля помогли нации подняться после Тёмных Лет…» Строчки казались безжизненными, как пластиковая еда. Фальшь. Она витала в воздухе. Не в словах Трумер, а во всём этом спектакле. В этом всеобщем желании верить, что один человек, одна партия могут удержать мир от падения в пропасть. Он видел, как менялись лица коллег, как исчезали неудобные темы из эфира, как «Хроника» превращалась в рупор «позитивных изменений». Выживание. Все хотели просто выжить. И он тоже. Но выживание ценой внутреннего молчания — это ведь тоже форма духовной эвтаназии.
Он дописал абзац, отправил файл редактору с коротким, лишённым интонации сопроводительным сообщением. «Материал готов. Румер». — Ещё одна порция лака для фасада, подумал он без злобы, с усталой покорностью, которая сама по себе была хуже злости. Она означала, что даже сопротивление внутри себя он уже упаковал в аккуратные, безобидные рамки ироничной саморефлексии.
Энди потянулся за потрёпанной книгой, старым бумажным детективом, пахнущим пылью и временем. В мире полированного цифрового совершенства, где даже дождь шёл по расписанию очистки атмосферы, старые книги были его убежищем. Там герои ошибались, страдали, были живыми. В отличие от безупречной, вечно улыбающейся Дины Трумер на бесчисленных экранах. Он провёл пальцем по шероховатой бумаге, ощущая подушечками едва заметную деформацию чернил, оставленную типографским станком много лет назад. Это был след, не поддающийся цифровому исправлению. Настоящая история, в отличие от корректируемой в реальном времени истории настоящего.
Её образ отражался в мокром асфальте за окном, сливаясь с огнями города в одно гигантское, нерушимое зеркало иллюзии. Мир был под контролем. А Энди Румер, уставший журналист с обострившимся чутьём на ложь, сидел в своей клетке из стекла и бетона, бессознательно ощущая, как где-то глубоко под гладкой поверхностью Стабильности пробежала первая, невидимая трещина. Он пока не знал, что ищет её. Но трещина уже искала его. Она змеилась где-то в глубине данных, в случайно оброненной кем-то фразе, в слишком настойчивом взгляде незнакомца в метро, в едва уловимом гуле, доносившемся по ночам из-под земли, там, где когда-то проходили линии старых тоннелей, ныне запечатанных в рамках программы «Упорядочивания инфраструктуры». И когда-нибудь эта трещина должна была добраться до него — не как до журналиста, а как к тому единственному, кто ещё помнил вкус неподконтрольной, немерцающей правды.
Глава 2
Дождь за окном превратился в назойливый шёпот, барабанил по подоконнику, словно пытался что-то сообщить. Энди сидел за своим захламлённым столом, уставившись на застывшее изображение. На мониторе пауза в записи вчерашнего выступления Трумер на церемонии награждения «Героев Стабильности». Мероприятие длилось без малого пять часов.
Он перемотал к самому концу. На экране Трумер пожимала руки последнему награждённому — пожилому рабочему, чьё лицо светилось благодарностью. Её улыбка — всё та же, широкая, тёплая. Глаза — яркие, сфокусированные, как в начале трансляции. Энди ткнул пальцем в экран рядом с её лицом, увеличил изображение. Ни тени усталости. Ни намёка на припухлость век. Ни единой морщинки напряжения вокруг глаз, ни одного признака напряжения в плечах. Она излучала энергию, как только что вышедшая на сцену певица, а не человек, простоявший под софитами, отвечавший на вопросы, пожимавший руки сотням людей половину дня.
— Никогда не устаёт, — произнёс Энди вслух, и тишина кабинета поглотила слова, придав им вес.
Мысль обрела плотность, упала на дно сознания. Он вспомнил других политиков, измождённых, с серыми лицами после долгих митингов, с мешками под глазами после ночных совещаний. Трумер? Никогда. Она всегда была свежей. Как с иголочки. Как только что распакованный, активированный продукт.
Он открыл поисковик. Его пальцы, привыкшие к быстрому набору, теперь двигались медленно, намеренно. «Дина Трумер ранние фото». «Трумер университетские годы». «Трумер начало карьеры в благотворительности». Результаты выплыли мгновенно, но были скудными и странно однородными. Официальные биографии гласили о скромном происхождении, учёбе в престижном университете, на экране появились стерильные фото кампуса: идеальные газоны, современные корпуса. Фото Трумер среди студентов не было. Работа в благотворительных фондах — общие фото с детьми, подписанные как «Сенатор Трумер в молодости», но лица на них были размыты, будто обработаны фильтром. Все «ранние» изображения выглядели как кадры из недавних репортажей, искусственно состаренные шумами и зерном. Никаких случайных снимков со студенческих вечеринок, никаких фотографий из личных архивов знакомых, никаких записей в старых газетных колонках. Как будто Дина Трумер материализовалась на политической арене пять лет назад уже полностью сформированной, идеальной, без прошлого.
Энди мысленно прокрутил десятки её интервью, которые он за годы просмотрел по долгу службы и мимоходом. Она никогда не запиналась. Никогда не подбирала слова. Никогда не позволяла себе заполняющих паузы междометий. Её ответы были точными, логически выверенными, эмоционально выдержанными — как будто сценарий отрепетирован до последней запятой, до малейшей интонации. Даже на каверзные вопросы о распределении ресурсов или спорных поправках в законах она отвечала с той же неизменной улыбкой, обезоруживающей любое сомнение, но никогда не выходила за рамки предсказуемого. Никакой спонтанности. Никакой человеческой неуклюжести, никакого случайного проявления усталости или раздражения. Это было похоже не на живой диалог, а на безупречную демонстрацию отлаженного алгоритма.
— Профессионализм высшей пробы, Энди, — сказал бы редактор Марвин, похлопав его по плечу. — Вот у кого надо учиться. Так держать аудиторию.
Но Энди не хотел учиться такому. Его журналистское нутро, засыпанное годами рутины и самоцензуры, зашевелилось, как спящий зверь, учуявший неладное. Эта безупречность была неестественной. Пугающей в своём машинном постоянстве.
Он открыл боковую вкладку, закладка форума «Старая Гвардия». Там тусовались старые журналистские гончие, те, кто ещё помнил времена до Стабильности, хаос, живые репортажи с баррикад и расследования, которые что-то меняли. Сайт был полузаброшен, трафик минимальным. Энди набрал запрос, тщательно подбирая слова, стараясь звучать как можно более нейтрально, даже слегка цинично: «Коллеги, кто-нибудь копал раннюю биографию нашего любимого сенатора? Интересно, где она блистала до того, как осчастливила нас своим присутствием в сенате. Фото не нахожу, одни сухие биографии».
Ответы пришли в течение часа, но были уклончивыми, обрывочными.
— Брось, Румер, зачем тебе? Она работает, город на подъёме. Не раскачивай лодку.
— Попробуй поискать по старым архивам Фонда «Новый Рассвет». Но там, предупреждаю, всё стерильно. Будто вымыли хорошенько.
Третий ответ заставил его прищуриться. Никнейм «Стервятник», который он помнил по громкому делу о коррупции в жилищном комитете десять лет назад.
— Слушай, у меня тут странность была. Год назад собирал материал для справки по её ранним инициативам. Папка с файлами, интервью, сканы документов фонда, просто взяла и испарилась. Вечером работал, утром пусто. Ни в корзине, ни в логах удалений. Сисадмин плечами пожал, сказал, вирус неверное какой-то локальный. Но странно… очень странно.
Четвёртый ответ был коротким и по-солдатски прямолинейным: «Она просто скромная. Не палит своё прошлое. Молодец. Уважаю».
Последний ответ заставил Энди усмехнуться сухо, беззвучно. Скромная? Женщина, чьё лицо на каждом экране, чьё имя в каждом выпуске новостей? Нет. Это не скромность. Это что-то другое. Что-то системное, продуманное.
Он встал, и кости отозвались тупой болью. Подошёл к старой, вечно подтекающей кофемашине, которую никто не ремонтировал, потому что заявка на новую бродила по инстанциям уже полгода. Рядом, у своего аккуратного столика, сидела Элис Морган из отдела культуры, разбирая стопку пресс-релизов о новом виртуальном театре — личной инициативе Трумер по поддержке искусств.
— Элис, — начал Энди, наливая себе горькую чёрную жижу, — вопрос на засыпку. Ты не припоминаешь, видел ли кто-нибудь Трумер… ну, вживую, не по телевизору? Не в образе? Без этого… идеального грима и причёски? Может, уставшую после совещания? Хоть раз?
Элис подняла брови, её глаза за стёклами очков округлились. Она положила листок, который держала.
— Энди! Что за вопросы такие? — её голос звучал скорее не испуганно, а настороженно. — Сенатор образец выдержки и преданности делу. Конечно, она человек, но… — Она запнулась, покусывая губу, ища слова. — Ну… я думаю, она просто очень хорошо держит удар. Дисциплина. И заботится о себе, это же очевидно. Зачем тебе?
— Да так… — Энди сделал глоток кофе, глядя поверх кружки. — Просто интересно. Человек — он ведь… неровный. Ошибается, устаёт, теряет нить. А она… как отлаженный механизм.
— Она наша стабильность, Энди, — тихо, но с внезапной твёрдостью сказала Элис. В её голосе прозвучал не просто укор, а лёгкий, едва уловимый страх. — Не копай лишнего, ладно? Это никому не нужно. Редакции уж точно. И тебе… — она посмотрела прямо на него, — тебе тем более. Поверь.
Энди кивнул, делая вид, что согласен, что это просто праздный интерес. Но слова Элис не успокоили, а лишь подлили масла в тлеющий внутри огонь. «Никому не нужно». Именно. Система работала безупречно, и любое сомнение в её главном символе, даже невинное любопытство, было крамолой. Негласной, но оттого не менее опасной.
Он вернулся к своему столу. На экране всё так же сияла застывшая Трумер. Её глаза, яркие и уверенные, смотрели прямо на него. Или сквозь него? В них был холодный, металлический блеск совершенства, лишённый глубины, той самой живой неровности, которую он искал.
Никогда не устаёт.
Слишком идеальные, отрепетированные ответы.
Нет прошлого, нет «закадровой» жизни.
Маленькие факты, попавшие в шестерни его профессионального безразличия. Они не складывались в цельную картину, не доказывали ничего. Но они чесались где-то в глубине сознания. Тревожили.
Энди вырубил изображение Трумер. Тёмный экран отразил его собственное лицо — усталое, небритое, с глубокими тенями под глазами и той самой живой, немодной усталостью, которую он не находил у неё. Он потянулся к нижнему ящику стола, нащупал под папками с отчётами шершавый картонный переплёт. Вытащил старую записную книжку, ту самую, что прятал. Блокнот был почти полный, но первые половины страниц были исписаны годами раньше, во времена, когда вопросы ещё были безопасны. Он открыл его на чистом развороте ближе к концу. Вывел аккуратную дату.
И начал писать заметки. Вопросы. Наблюдения. Неуклюжие, корявые, как первые шаги после долгого сна. Чернильная ручка скрипела по плотной бумаге.
«Пункт. 1: Аномалии Т.
Физическая выносливость сверхчеловеческая? Или нечеловеческая? Отсутствие признаков усталости после многочасовых мероприятий. Постоянный тонус. Нет мимических морщин напряжения.
Речь алгоритм? Никаких оговорок, пауз, слов-паразитов. Всегда «по тексту», даже в ответах на неожиданные вопросы. Эмоциональный диапазон стабилен, без срывов.
Прошлое стёрто? Кем? Почему? Нет личных, случайных фото. Нет однокурсников, готовых дать комментарий «о молодости». Биография начинается с чистого листа.
Системная защита? Случай с файлами у коллеги («Стервятник»). Мои поиски слишком «чистые», стерильные результаты. Отсутствие цифрового мусора, который всегда есть.»
Каждая буква, каждый пункт был актом приватного бунта. Он не знал, куда это его заведёт. Возможно, никуда. Но ощущение фальши, прежде смутное, туманное, теперь начало обретать конкретные, почти осязаемые очертания. Песчинки превращались в мелкий камешек. А камешек, брошенный в отлаженный механизм, мог вызвать непредсказуемые последствия.
Он дописал последний пункт, поставил вопросительный знак, нажимая так сильно, что бумага едва не порвалась. Потом резко захлопнул блокнот, как будто боялся, что кто-то читает через плечо, и сунул его обратно в ящик, придавив папкой с финансовыми отчётами. Сердце стучало чуть чаще обычного, ровный ритм сбился.
Энди взглянул в окно. Напротив, на плоской крыше соседнего административного здания, замер один из наблюдательных дронов. Обычная картина. Но сейчас его линза, тёмный стеклянный глаз, казалась направленной не на улицу внизу, а прямо на его окно, на его фигуру у стола. Или это ему показалось? Паранойя журналиста, слишком долго смотрящего в экран?
Он отвернулся, сглотнув внезапно образовавшийся комок в горле. Никаких фанфар, никаких решений, озвученных вслух. Но внутри что-то щёлкнуло. Решение было принято. Тихо, окончательно.
Он начал копать.
Глава 3
Тусклый свет энергосберегающей лампы, вкрученной в настольную железную колонку, мерцал над столом Энди, отбрасывая нервные, прыгающие тени на груды бумаг, распечаток и старых номеров «Хроники». За окном давно стемнело, городская ночь поглотила суету. Но сам город не спал — он светился холодным, упорядоченным сиянием неоновой рекламы, экранов с повторяющимися роликами и зелёных огоньков патрульных дронов, скользящих по заданным маршрутам. В кабинете царила густая, давящая тишина, нарушаемая лишь монотонным гудением системного блока и редкими, отрывистыми постукиваниями клавиш.
Энди склонился над терминалом, его спина затекла от неподвижности. На экране в хаотичном порядке были разбросаны окна: скриншоты выступлений Трумер разных лет с пометками о времени и длительности, попытки через цепочку прокси-серверов углубиться в цифровые архивы Фонда «Новый Рассвет», фрагменты старых новостных сводок времён Хаоса, скачанные с полузаброшенных торрент-трекеров. Его блокнот лежал раскрытым рядом, чистые страницы теперь были испещрены стрелками, вопросительными знаками, обведёнными кружками датами. Те три песчинки постепенно обрастали подозрительной горсткой косвенных улик.
Университетские архивы. Он потратил два часа, чтобы найти бэкдор в цифровую библиотеку. Нашёл упоминание о факультете политологии, который она якобы окончила с отличием пятнадцать лет назад. Но когда он открыл папку с дипломными работами и списками выпускников за тот конкретный год, данные оказались повреждены. Он попробовал открыть соседние года — 2015, 2017, 2020 — архивы целы, читаемы, с фотографиями выпускников, названиями работ. Только её год, 2016, был мёртвой зоной. Слишком чисто, чтобы быть случайностью. Это была не просто дыра, а хирургически точное иссечение — словно кто-то взял ластик и стёр кусок реальности, оставив лишь гладкую, неопровержимую пустоту. Она существовала только в официальных биографиях, как прописанный по сценарию факт, лишённый материальных доказательств.
Затем фонд «Новый Рассвет». Согласно биографии, Трумер проработала там три года перед переходом в политику. Официальный сайт фонда пестрел глянцевыми фото текущих проектов, но раздел «История» и «Архив проектов» за соответствующие годы был пуст. Не «в разработке», а именно пуст. Исключительно белые страницы с логотипом. Поиск по названиям проектов, которые она упоминала в ранних интервью, выдавал лишь ссылки на новостные заметки «Хроники» и других проправительственных изданий за последние три года. Более ранних упоминаний не существовало. Казалось, её публичная жизнь началась ровно в тот момент, когда она появилась на пороге мэрии с улыбкой, обещающей порядок. Всё, что было до, растворялось в цифровом тумане, становилось недостоверным, почти мифическим.
Энди создал новую папку на жёстком диске своего старого, ни с кем не связанного рабочего терминала: «Т_Анализ». Перетащил туда все скриншоты, текстовые заметки, сканы редких бумажных статей времён Хаоса, где искал хоть намёк на её имя. Работал с сосредоточенной, почти яростной энергией человека, который наконец-то нашёл выход для накопившегося годами профессионального скепсиса, липкого чувства неправды. Каждый сохранённый файл, каждая строчка в блокноте были маленьким, молчаливым актом сопротивления против всеобщего, удобного забвения. Он чувствовал почти физическое удовлетворение, собирая эти осколки в единую мозаику, ещё не зная полной картины, но уже ощущая её опасные очертания.
Кофе в кружке кончился, оставив на дне горький осадок. Энди встал, потянулся, и позвонки хрустнули протестующе. Подошёл к кофемашине в углу. Пока она с трудом выдавливала струйку тёмной жидкости, он прислонился к стене и смотрел в окно. На плоской крыше здания напротив, как и вчера, замер одинокий наблюдательный дрон. Его корпус сливался с темнотой, но красный индикатор статуса мигал ровно, неспешно, как механический пульс. Энди почувствовал, как по спине пробежал холодок, не связанный с ночной прохладой. Он ловил себя на мысли, что этот дрон не похож на обычные патрульные модели — он был чуть больше, чуть статичнее, и его оптический сенсор, казалось, был направлен не на улицу, а прямо на его окно.
— Воображение, — прошипел он себе под нос, отворачиваясь от окна и наливая кофе. — Паранойя. Усталость.
Вернувшись к столу с дымящимся стаканчиком, он ткнул мышью, чтобы развернуть окно проводника и продолжить работу с папкой «Т_Анализ».
Папки не было.
Энди поморщился, списав на усталость глаз. Переключился на рабочий стол. Иконки ярлыков, стандартные папки «Документы», «Загрузки». Папки «Т_Анализ» среди них не было. Он открыл проводник, пролистал каталог диска C:, затем D:. Вручную проверил «Документы», «Загрузки», даже системные папки вроде «AppData» — везде пустота. Папка исчезла. Бесследно. Без единого следа. Не осталось даже записи в индексе поиска, будто её имя было вырезано из самой таблицы файловой системы. Он вспомнил, как всего несколько минут назад сохранял туда последний скриншот — система подтвердила действие привычным тихим щелчком. А теперь ничего.
Сердце екнуло, сделав болезненный перекат в груди. Глюк. Сбой. Старое железо глючит, ОС сыпется. Он щёлкнул по значку корзины на рабочем столе. Она открылась — пустая. Ни следов удаления за последние сутки. Система не зафиксировала перемещения или удаления большого объёма данных. Как будто папки «Т_Анализ» никогда и не существовало. Энди запустил поиск по всему компьютеру по ключевым словам из заметок. Через минуту система выдала сухой результат: «Файлы, соответствующие запросу, не найдены». Он попробовал восстановить систему на пару часов назад — утилита отработала, но папка не появилась. Она не была удалена. Она была аннулирована.
Холодок усилился, превратившись в ледяную струйку пота, пробежавшую между лопаток. Он вспомнил сообщение «Стервятника» на форуме: «у меня тут файлы… взяли сами и испарилась». Не глюк. Не случайность. Это был метод. Чистый, бесшумный и вселяющий ужас. Ни взлома, ни угроз, ни вирусов — просто коррекция реальности, стирание неудобных данных с приватного устройства, как будто право на память принадлежало не ему.
Руки слегка дрожали, когда он быстро открыл свою личную почту в браузере. Отправил себе на рабочий ящик пару тестовых файлов из облачного хранилища — это был скан старой, не имеющей отношения к Трумер статьи времён Хаоса о дефиците воды и пару личных фотографий с прошлого корпоратива. Файлы пришли мгновенно, открылись без проблем. Облако работало. Интернет работал. Системный антивирус молчал. Исчезло только одно, всё, что касалось её. Точнее, его попыток докопаться. Это была не техническая неполадка, а целенаправленная хирургическая операция.
Энди откинулся на спинку кресла, которое жалобно скрипнуло. Монотонный гул системника, теперь казался зловещим, осознанным. За окном дрон всё так же мерцал своим красным глазом. Ритмично. Невозмутимо. Он представил, как по невидимым каналам, через бэкдоры в операционной системе, которые он, как ему казалось, знал и контролировал, прополз незримый червь, нашедший, идентифицировавший и аккуратно изъявший именно то, что было не положено. Без права на апелляцию.
— Они знают, — мысль пронеслась в голове чётко, холодно, как удар колокола. — Они знают, что я копаю. И они просто… стёрли это. Аккуратно. Без шума. Не взламывая дверь, а просто пройдя сквозь стену.
Утро не принесло облегчения, только серый свет и тяжёлую голову. Энди пришёл в редакцию раньше всех, надеясь в тишине найти хоть какие-то цифровые следы, лог-файлы системы, записи событий, временные копии в папке Temp. Ничего. Система его терминала была чиста, как будто его ночные изыскания, его папка, его сомнения были всего лишь дурным сном, игрой воспалённого воображения. Осталась только пугающая, абсолютная пустота и стойкое, физическое чувство слежки. Он ловил себя на том, что невольно косил глаза на окно, на вентиляционную решётку, на чёрный глазок веб-камеры на мониторе. Каждый звук — шаги в коридоре, гудение лифта — заставлял его вздрагивать. Он чувствовал себя голым, прозрачным, будто его мысли сами по себе транслируются на невидимый пульт.
