Чужой лёд. История одной короны

Его рука на моём животе. Его размеренное дыхание над ухом. Запах — смесь пота, мыла и нас. Разбросанная по полу форма. Моя юбка, висящая на скамейке каким-то нелепым флагом.

Господи. Что я наделала.

Я осторожно повернула голову. Георгий спал — растрёпанный, с отросшей за ночь щетиной, губы чуть приоткрыты. Во сне он выглядел моложе. Беззащитнее. Как тот парень, который когда-то держал меня за руку в подъезде. Как мужчина, который час назад стоял передо мной на коленях и говорил: «Я твой».

Я пришла сюда, чтобы сказать «держиcь подальше».

Я закрыла дверь на замок. Я набросилась на него, как голодная. Я позволила ему делать со мной всё, что он хотел. И мне было всё равно, что за стеной — пустой коридор, что уборщик может войти в любой момент, что завтра вся команда будет смотреть на меня, а я не смогу смотреть в глаза ему, не краснея.

— Ты проснулась, — его голос, хриплый спросонья, прошелестел у самого уха. Он не открывал глаз, но рука на моём животе напряглась, притягивая ближе.

— Я не должна была этого делать, — прошептала я.

— Но сделала.

— Это ошибка.

Он открыл глаза. Тёмные, всё ещё сонные, но уже с той самой искрой, которую я так хорошо помнила.

— Ты жалеешь?

Я посмотрела на него — на разбитую губу (кажется, я сама её прикусила), на следы моих ногтей на плече, на толстовку, скомканную под нами. Жалела ли я?

— Нет, — выдохнула я честно. — И это хуже всего.

Он медленно улыбнулся — не самоуверенно, а так, будто я только что подарила ему надежду. Его ладонь скользнула выше, к моей груди. Сердце колотилось как бешеное. Он чувствовал.

— У нас мало времени, — прошептал он, нависая надо мной. — Через полтора часа тренировка. Уборщики приходят в шесть.

— Тогда мне нужно уйти. Сейчас.

— Сейчас? — его губы уже прокладывали дорожку от моего уха к ключице. Я выгнулась против воли.

— Георгий…

— Я просто хочу запомнить тебя, — сказал он между поцелуями. — Вдруг ты опять сбежишь.

Я не сбежала. Я позволила ему запомнить меня ещё раз — быстро, торопливо, пока за окном начинал сереть рассвет. На этот раз мы хотя бы добрались до скамейки.

Потом я стояла перед запотевшим зеркалом в углу раздевалки и пыталась привести себя в порядок. Волосы — катастрофа. Блузка помята. На шее — след, который не скроет никакой шарф. Я застегнула воротник до последней пуговицы, чувствуя, как горят щёки.

Георгий подошёл сзади, положил руки мне на плечи. В зеркале мы выглядели как пара. Как те двое, которыми были два года назад. Только теперь между нами стояло прошлое — невысказанное, неразрешённое, отравляющее.

— Я не знаю, что теперь, — сказала я тихо. — Я не могу делать вид, что ничего не было. Но я не могу и…

— Тебе не нужно ничего решать сейчас, — перебил он. — Просто не убегай. Дай мне шанс.

Я хотела ответить, но в коридоре послышались шаги. Тяжёлые. Уверенные. Кто-то шёл к раздевалке.

Мы замерли.

— Чёрт, — прошипела я. — Кто это?

— Уборщик, наверное. Или Павел — он всегда приходит первым.

— Мне нельзя, чтобы меня здесь видели!

Георгий схватил мою сумку, впихнул мне в руки и подтолкнул к двери, ведущей в душевую.

— Там запасной выход в технический коридор. Иди налево, потом по лестнице наверх. Выйдешь через пожарную дверь на парковку.

— А ты?

— Скажу, что засиделся допоздна. Иди.

Я метнулась к двери, но он поймал меня за локоть. На секунду прижал к себе — сильно, почти до боли. Поцеловал в висок.

— Я никому не скажу, — прошептал он. — Пока ты сама не захочешь.

Шаги приближались. Я выскользнула за дверь, когда замок входной двери уже щёлкнул, впуская раннего гостя.

В техническом коридоре пахло пылью и хлоркой. Я бежала по лестнице, прижимая сумку к груди, как преступница. Пожарная дверь поддалась с отвратительным скрипом. Я вывалилась на холодную парковку, под моросящий дождь, и только там позволила себе выдохнуть.

Но когда я села в машину, то увидела своё отражение в зеркале заднего вида — и на губах была улыбка. Та самая, которую я не носила два года.

ГЕОРГИЙ

Дверь открылась, и вошёл Павел. Слава богу, не уборщик.

Он замер на пороге, оглядывая разгром в раздевалке. Толстовка на полу. Клюшка, которую кто-то явно пинал в порыве страсти. Пустая бутылка из-под воды, которую мы опрокинули. Я сидел на скамейке, делая вид, что завязываю шнурки.

Павел перевёл взгляд с меня на след от губной помады на моей шее — я ещё не видел, но догадывался, что он там есть. Потом посмотрел на женскую заколку, одиноко лежащую на полу у моих ног.

Я мысленно застонал.

— Серьёзно? — спросил Павел. — В раздевалке?

— Я не знаю, о чём ты.

— Заколка. Помада. Ты сидишь тут в шесть утра с видом кота, который сожрал канарейку.

Я молча поднял заколку и убрал в карман. Павел присвистнул.

— Это она, да? Пресс-атташе?

— Паш, я прошу тебя…

— Да ладно, не кипятись. Я никому не скажу. Но ты бы прибрался, что ли. Через час тут полкоманды будет.

Он прошёл к своему шкафчику, но у самой двери обернулся.

— Жора… Я рад за тебя. Правда. Но будь осторожен. Если кто-то из руководства узнает, что вы спите, у неё будут проблемы. Не у тебя — у неё. Ты звезда, тебя прикроют. А она новенькая, её сожрут.

Я знал. Знал и ненавидел эту правду.

— Я не дам её в обиду.

— Ну-ну. Посмотрим.

Он скрылся в душевой, а я сидел и смотрел на опустевшую раздевалку, где час назад она была моей — полностью, без остатка, с ненавистью и слезами, но моей.

Я достал из кармана заколку — простую, чёрную, с облупившимся краем. Она пахла её волосами. Я поднёс её к лицу и на секунду закрыл глаза.

Алина вернулась. Она не простила меня. Она всё ещё ненавидит. Но она была здесь, и её тело помнило меня так же, как моё помнило её. Я сказал себе: это только начало. Я не отступлюсь, даже если она будет гнать меня каждый день. Потому что я знаю: за этой бронёй — та самая женщина, которая однажды подарила мне свою корону.

И я намерен её вернуть.

«ЛЁД»

АЛИНА

— Нет.