Аль-наср

Умар внимательно слушал, его лицо было непроницаемо.

– Значит, ты видишь в них искупление? Опасно, Джафар. Очень опасно. Не проецируй на них свою незавершённую историю. Они – не ты. Их путь будет своим. Ты должен вести их, а не заставлять идти по своим следам.

– Я понял это на дороге сюда, – тихо признался Джафар. – Они уже выбрали свой путь. Они держатся друг за друга. Я лишь… указующий столб. И охрана на первых парах.

Умар кивнул, и в его глазах наконец мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

– Хорошо. Значит, ты не совсем ослеплён. Теперь слушай мой приказ как Мурраби. У тебя есть полгода. Полгода, чтобы они выучили устав, язык знаков, основы боя и, самое главное, – научились слушать боль, а не подчиняться ей. Через полгода – первое испытание. Если выживут и не сломаются – станут полноправными учениками. Если нет… – Умар развёл руками. – Орден не музей для сломанных игрушек. Ты понимаешь ставки?

– Понимаю, – твёрдо сказал Джафар, чувствуя, как на его плечи ложится новый, холодный груз ответственности, куда более конкретный, чем туманный долг перед птицей.

– Тогда иди. Посели их. Покажи, где едят, где спят, где учатся. И… – Умар наклонился вперёд, понизив голос, – …проследи за тем металлом, что старший сжимает как зеницу ока. Старый Ахмед, наш кузнец, доложил мне о странном слитке. Говорит, не видел такого. Пусть покажет. Любые загадки в этих стенах должны быть разгаданы. Или уничтожены. Яд может быть не только в душах, Мурраби.

С этими словами Умар откинулся назад, закрыв глаза – знак, что аудиенция окончена. Джафар молча встал, склонил голову в почтительном поклоне и вышел из шатра в вечерние сумерки, уже кишащие делами, долгами и судьбами двух мальчишек, которые ждали его у входа в свою новую, суровую жизнь.

После тяжёлого разговора с Умаром Джафар не пошёл в свои покои. Он направился в пустой тренировочный зал, где в полумраке стояли деревянные манекены и мешки с песком, набитые жёсткой верблюжьей шерстью. Воздух здесь вечно пах пылью, потом и сухим деревом саксаула – запахом бессильной ярости.

Он не стал раздеваться, не взял тренировочный меч. Просто подошёл к самому толстому столбу из скрученного, сухого ствола тамариска, обшитого потёртой верблюжьей кожей, и начал бить. Сначала кулаками, потом локтями, коленями. Удары были жёсткими, глухими, без ритма. Древняя древесина, выдержавшая сотни песчаных бурь, стонала под его напором. Каждый удар – выдох той тяжести, что легла ему на плечи словами «Ты – их Мурраби».

Из тени у входа, будто материализовавшись из самого мрака между глиняными стенами, вышел Талиб. Он был на три года старше, и эти годы сделали его шире в плечах и тяжелее в кости, как камень, обточенный ветром. Рослый, мощный, с головой, давно лишённой волос – не по выбору, а будто само солнце и песок их выжгли. Его лицо было грубым, но без заметных шрамов – все его раны были спрятаны глубже кожи. На фоне его грузной, основательной фигуры Джафар казался вытянутым ятаганом – стройным, острым, ещё способным гнуться без ломаного хруста.

Талиб молча наблюдал, скрестив руки, пока Джафар не остановился, тяжело дыша, опершись лбом о потёртую кожу на столбе.

– Красиво, – хрипло произнёс Талиб, шагнув в полосу лунного света из высокого окна-бойницы. – Будешь так же усердно их тренировать? Или готовишься сам превратиться в тренировочное чучело, чтобы избежать этой чести?

Джафар не обернулся, только его плечи напряглись.

– Очень смешно. Иди своей дорогой, Талиб. Сегодня я не в настроении для твоих острот.

– А я разве шутил? – Талиб приблизился, его тяжёлые сандалии глухо шаркали по каменному полу. – Я констатирую факт. Ты ломаешь кулаки о древний тамариск вместо того, чтобы сломать голову над реальной проблемой. Умар дал тебе не меч, а два живых горящих угля. И что ты делаешь? Дерево обижаешь. Оно хоть понимает, за что?

Джафар наконец повернулся. В его глазах плавала редкая, сырая усталость.

– А где её, эту голову, ломать, о мудрейший? В звёздных картах? Может, в песке погадать? Или у тебя, великого наставника Малика, есть готовый рецепт в твоём бесконечном запасе цинизма?

Талиб медленно кивнул, и в этом движении была вся тяжесть лет, прожитых в этих стенах.

– Малик. Да. Ростом с молодой саксаул, худой как тростинка, а в темноте растворяется лучше, чем тень от скалы. Любит ночь больше, чем день. Уже сейчас может пробраться куда угодно и услышать то, о чём даже стены молчат. – Он опустился на низкую глиняную скамью у стены. – И знаешь, в чём главная разница между твоей новой ношей и моей?

Джафар промолчал, ожидая подвоха.

– Твои – как открытый порез на солнце. Всё наружу: боль, ярость, страх. Их видно за милю. С ними хотя бы понятно, что делать – очистить, перевязать, ждать. А мой… – Талиб усмехнулся беззвучно. – Мой – как песчаная лихорадка. Не знаешь, когда свалит и доберётся ли до мозга. Ты учишь его быть невидимым, а потом ловишь себя на мысли, что твои главные страхи тоже стали прозрачными. Не о том, выстоит ли он в честном бою. О том, не забудет ли он дорогу обратно из тех теней, в которые так любит проваливаться.

Джафар прислонился к столбу, слушая. Его дыхание выравнивалось.

– Трогательно. Прямо слёзы наворачиваются. Ты это Малику перед сном шепчешь? Чтобы кошмары были поэтичнее?

– Нет, ему я рассказываю, как перерезать глотку, не проронив звука. А эти драгоценные мысли берегу для особо тупоголовых друзей, – парировал Талиб. – Суть, Джафар, вот в чём. Первые луны – это устав, удары, дисциплина. Потом начинается истина. Ты замечаешь, что он прищуривает один глаз, когда врёт. Что перенимает твои привычки. Что во сне его пальцы всё ещё шевелятся, будто перебирают невидимые отмычки. И в этот момент… он перестаёт быть просто учеником.

Он сделал паузу, глядя на Джафара пристально, как смотрит старый волк на молодого.

– Он становится твоей личной трещиной в доспехах. Местом, куда просачивается вся твоя нерастраченная… опека. Или, если без красивостей, страх. Ты просыпаешься в предрассветной тишине и думаешь не о своём долге, а: «А если он в очередной раз сунется туда, куда не следует, и не вынырнет? Если его тяга к темноте однажды поглотит его с головой?» И осознаёшь, что боишься не за воина Ордена. Боишься за того щенка, которому сам когда-то показал, как точить когти.

– Это и есть долг Мурраби, – тихо, но с вызовом сказал Джафар. – Выковать из них сталь, несмотря ни на что.

– Долг? – Талиб фыркнул, и звук был похож на скрип колодца. – Долг – научить убивать и оставаться в живых. Это ремесло. А то, что начинает точить тебя изнутри после – это уже не долг. Это слабость. Красивая, отвратительная, человеческая слабость. И самое мерзкое, что её не выжечь калёным клинком. Она только глубже въедается в душу. Одиночество наставника – это не когда тебя не слышат. Это когда ты начинаешь видеть в чужом ребёнке отсвет того будущего, которое сам когда-то похоронил. И эта мысль ядовитее укуса скорпиона.

Тишина повисла между ними, густая, как воздух перед бурей. Сарказм испарился, осталась только голая, солёная правда.

– И что же делать? – спросил Джафар, и в его голосе не было уже издевки, только усталое признание. – Отступить? Отказаться?

– Сделать самое трудное, – просто сказал Талиб, поднимаясь со скамьи. – Нести. Просыпаться каждый день с этим новым камнем в груди. И надеяться, что твои страхи – всего лишь миражи. А если нет… – Он тяжело вздохнул, и казалось, даже воздух в зале стал тяжелее. – Если нет, то часть тебя умрёт вместе с ним. И это будет единственной честной платой за право называться наставником. Добро пожаловать в самый безысходный цех в Аравии, друг.

Талиб повернулся к выходу, но задержался в проёме, бросив через плечо последнюю искру сарказма:

– И хватит дерево терзать. Оно и так полжизни в песке простояло, ему и своих проблем хватает. В отличие от двух мальчишек, которые, я уверен, сейчас молча дрожат под одним одеялом в общей палате. Их тихий ужас – вот твой настоящий тренировочный полигон. Удачи. Она тебе понадобится больше, чем крепкие кулаки.

Он растворился в темноте коридора так же бесшумно, как появляется ночной ветер.

Джафар больше не бил столб. Он стоял, глядя на свои сбитые в кровь костяшки, и думал о Кахиле, чья ярость была плотной и горячей, как раскалённый металл. Об Аль-Насре, чья боль уходила вглубь, в тихую, недосягаемую пустоту. И о словах Талиба, которые врезались в него острее любой стрелы.

Теперь его месть – Зухайр – казалась простой, почти ясной задачей. Найти и уничтожить. А вот эта новая ноша… Она была живой, тёплой, хрупкой. Её нельзя было «исполнить». Её можно было только нести. Каждый день. И где-то в глубине души Джафар уже понимал – это перепашет его куда сильнее, чем любая погоня по выжженной пустыне.

Он вышел из зала в прохладную ночь. Впереди была не дорога к мщению, а долгая, извилистая тропа наставничества. И первый шаг по ней нужно было сделать с восходом солнца.

Первые дни в Ордене

Палата новичков была тихой, но эта тишина была хрупкой, натянутой, как высохшая кожа на барабане. Двадцать мальчишек, уставших от дороги и горя, спали тревожно, кто-то всхлипывая во сне, кто-то ворочаясь.

Кахиль лежал с открытыми глазами. Он не спал – тело было неподвижно, но мысли метались. Под грубым одеялом его рука сжимала мешок с отцовским слитком. Рядом Аль-Наср спал беспокойно, его дыхание было неровным, пальцы иногда дёргались, будто что-то хватая в пустоте.

И тогда это случилось.

Сначала – ничто. Мгновение полного, беззвучного затишья.

А потом мир перевернулся.

Один-единственный, чистый, режущий ЗВОН рассёк утро пополам. Он был таким громким и ясным, что казалось, ударили не по металлу, а по самой тишине, разбив её вдребезги. Звук заполнил всё пространство, ворвался в уши и заставил сжаться сердца.

Это был удар молота о наковальню Главного Горна. Не колокол, не барабан – а сигнал. Простой и не терпящий возражений. Подъём.

Кахиль вздрогнул и тут же сел на циновке. Аль-Наср открыл глаза, смотрел растерянно, ещё не понимая, где он. По всей палате поднялся шёпот, шорох, кто-то зевнул, кто-то протёр глаза.

Дверь распахнулась. В проёме стоял дозорный – не старый воин, а юноша лет шестнадцати, с серьёзным, не по годам усталым лицом.

– Подъём. К воде. – сказал он ровным голосом, без крика. – Одеваться быстро.

Процедура умывания:

Во дворе, в прохладном предрассветном воздухе, их построили у длинного каменного желоба. Вода в нём была ледяной, прозрачной.

Старший из подростков, уже несколько зим проведший в Ордене, молча показал, что делать:

– Лицо и шея: Умыться трижды, смывая остатки сна.

– Руки до локтей: Ополоснуть и растереть, чтобы разогнать кровь.

– Затылок и виски: Провести мокрыми ладонями, чтобы прояснить голову.

Никаких сложных ритуалов. Всё просто, быстро, по-деловому. Кахиль умывался резко, брызги летели во все стороны. Аль-Наср делал это аккуратнее, но так же молча. Вода щипала кожу, зато прогоняла последнюю дремоту.

Построение и наставления:

Чистых, с влажными лицами и холодной кожей, их выстроили на главном плацу. Рассвет только-только начинал золотить края башен. Воздух пах пылью, полынью и чем-то металлическим.

Перед ними стояли наставники. Джафар был среди них, но он не смотрел прямо на братьев – его взгляд был обращён ко всему строю. Талиб стоял чуть позади, массивный и спокойный.

Вперёд вышел наставник по имени Рашид. Мужчина лет сорока, с седыми висками и внимательными, спокойными глазами. Его голос был негромким, но каждое слово падало чётко, как камень.

– Вы слышали удар, – начал он. – Каждое утро начинается с него. Это значит, что день принадлежит делу. Первое дело сегодня – тяжесть.

Он обвёл взглядом шеренгу мальчишек.

– Еды сейчас не будет, – сказал Рашид прямо. – Пустой желудок учит тело слушаться разума, а не голода. Трапеза будет после первой работы, когда вы её заслужите. Сейчас у вас есть только то, что внутри. Этого хватит.

Он сделал паузу, давая словам усвоиться.

– Сегодня вы отправитесь в каменоломню. Ваша задача – не драться, не бегать, а нести. Узнать вес камня на своих плечах. Понять, как работают мышцы, когда они устали, но должны продолжать. Это основа. Без этого – всё остальное бесполезно.

Рашид кивнул в сторону ворот, откуда уже доносился ровный, неумолимый стук кирок.

– Разойтись по наставникам. Работа началась.

Наставники стали вызывать группы. Кахиля, Аль-Насра и ещё троих мальчишек взял к себе Идрис – мужчина средних лет с руками, покрытыми ссадинами и старыми ожогами. Он молча осмотрел их, кивнул и повёл за собой.

Проходя мимо, Кахиль мельком встретился взглядом с Джафаром. Тот едва заметно кивнул – не с одобрением, а с подтверждением: «Да, так и есть. Иди».

Аль-Наср шёл следом, стараясь держаться ближе к брату. Его лицо было сосредоточенным, но не испуганным. Было даже какое-то облегчение – наконец-то началось что-то понятное. Не ожидание, не тишина, а простая, ясная работа: нести камень.

Они вышли за ворота, и звук ударов стал громче. День начался не с криков и не с молитв. С тихого, тяжёлого труда.

ГЛАВА 3: ПЕРВАЯ СТАЛЬ

Месяц в «Аль-Уквува» вколотил в братьев режим так же глубоко, как клинки входят в ножны. Подъём по звону наковальни, ледяная вода, каменоломня до полуденного зноя, скудная трапеза – всё это стало не пыткой, а ритмом нового существования. Боль в мышцах сменилась упругой силой, страх – сосредоточенной настороженностью.

Кахиль за этот месяц словно врос в землю лагеря корнями. Его упорство было слепым и неуклонным, как течение реки. Он нёс самые тяжёлые камни, дольше всех бил по манекену, его движения из резких стали собранными, заряженными внутренней силой. Он не говорил – его речь была в сжатых челюстях и прямом взгляде.

Аль-Наср упрямством не уступал, но его сила была иной. Пока тело работало, его глаза изучали. Он замечал, как старшие мальчишки перебрасываются усмешками, как наставник Идрис взглядом отмечает того, кто пытается схитрить, как дрожит рука у истощённого паренька с юга. Он не сидел без дела – его ум работал безостановочно, составляя чертежи этого сурового мира.

К ним прибился Ли. Мальчишка лет восьми, с лицом, словно выточенным из жёлтой яшмы, и узкими, тёмными глазами, похожими на щели в скале. Он был молчаливым, но не робким. Его тишина была плотной, осмысленной – как у зверя, затаившегося в засаде. Он плохо понимал речь, но его тело схватывало всё: жест, взгляд, порядок действий. Его караван разграбили, торговцы нашли его рядом с телом, возможно, отца. Говорили, он не проронил ни звука. Здесь его сторонились – не из злобы, а от неловкости. Он был как иероглиф на чужом свитке – знак без перевода. Но он держался рядом с братьями, особенно с Аль-Насром, чувствуя в их инаковости что-то родственное.

День первой тренировки с оружием.

Всех мальчишек – около сорока – построили на плацу. Перед ними лежали деревянные клинки, точные копии настоящих, из тяжёлого полированного тамариска.

– Сегодня вы прикоснётесь к форме, – сказал наставник Рашид. – Меч – это продолжение воли. Но прежде воли – понимание. Слушайте. Повторяйте.

Команды были простыми и монотонными: стойка, хват, удар сверху, отвод. Воздух наполнился свистом дерева. Среди новичков выделялись старшие – те, кто уже прошёл этот путь. Они ходили между рядами, внося поправки.

Малик, ученик Талиба, юркий и с острым взглядом, заметил братьев сразу. Два крепких новичка, похожих как отражение. Его заинтересовала разница: один вкладывал в удар всю массу, будто пытался расколоть землю; второй двигался экономнее, без лишнего усилия.

Когда прозвучала команда «стать в пары», и началась суета, Малик оказался рядом.

– Ты, – кивнул он Кахилю. – Бьёшь, как кузнец. Для наковальни годится. Для боя – слишком заметно. Плечо выдаёт за миг до удара.

Затем взгляд его перешёл на Аль-Насра:

– А ты копируешь, но не чувствуешь. Дерево в твоей руке всё ещё дерево. Должно стать сталью. Даже если она игрушечная.

Сказал и растворился, оставив братьев с этими колкими, но точными словами.

Кахиль, задетый и заинтригованный, с удвоенной яростью стал отрабатывать удары на своём напарнике – тщедушном мальчишке. Он не злился на него – он злился на свою «предсказуемость». Он демонстрировал приём снова и снова, с упорством, граничащим с одержимостью.

Это не понравилось Мехди. Мехди был из старших, коренастый, с репутацией сильного бойца. Он тренировался рядом.

– Эй, новичок, – бросил он через плечо. – Уйми свой пыл. Ты не один здесь. Мешаешь.

Кахиль на секунду замер, но не ответил. Просто продолжил, стиснув зубы.

– Тебе русло сказали, глухой? – Мехди повысил голос. – Усмири себя, мул упрямый.

Слово «мул» прозвучало как пощёчина. Кахиль медленно опустил деревянный клинок и повернулся. Его лицо было спокойно, но глаза горели холодным пламенем. Он не сказал ни слова.

Быстрый шаг вперёд – и короткий, хлёсткий удар кулаком в солнечное сплетение Мехди. Тот ахнул, согнулся пополам и отшатнулся.

Всё произошло за два мгновения. Аль-Наср даже не успел вскрикнуть. Весь плац замер.

Ли, стоявший в тени за Аль-Насром, не отпрянул. Наоборот. Он резко выдвинулся вперёд, заняв позицию чуть сбоку от Мехди, как бы отсекая его от возможной поддержки дружков. Его движение было тихим, стремительным и чётким – не для драки, а для контроля пространства. Он не смотрел на Мехди, его тёмные глаза сканировали остальных старших мальчишек, выискивая, кто может сделать следующий шаг. Его тело было готово, но не агрессивно – это была позиция охранника, занявшего периметр.

И тут же между ними возникли двое: Талиб, чья тяжёлая рука легла на плечо Малика (тот уже приготовился вступиться, но с холодным интересом наблюдал за Ли), и Джафар, железной хваткой остановивший Кахиля.

– Прекратить! – голос Джафара прозвучал тихо, но с такой силой, что даже Мехди, кряхтя, выпрямился.

Талиб окинул взглядом Мехди, потом Кахиля, и на мгновение его взгляд задержался на Ли, который уже отошёл назад, сливаясь с фоном, но по-прежнему настороже. На губах Талиба мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее усмешку.

– Ну что, Рашид, – бросил он. – Похоже, кто-то усвоил азы. И нашёл себе… внимательных зрителей.

Джафар не улыбался. Он смотрел на Кахиля, потом на Аль-Насра, который инстинктивно шагнул к брату, и на Ли, чья настороженность не угасла.

– Дисциплина – это контроль, – сказал Джафар. – Над телом и над тем, что внутри. Огонь без контроля сжигает своих. – Он отпустил Кахиля. – Оба. После тренировки – дополнительная смена у кузни. Разгребать шлак. А сейчас – вернуться к занятиям.

Тренировка возобновилась, но воздух изменился. На Кахиля теперь смотрели как на силу. На Аль-Насра – как на того, за кем стоит не только брат. А Ли перестал быть невидимым. Его молчаливое, но точное действие не осталось незамеченным. Мехди, отходя, бросил на него колкий взгляд, полный нового, недетского уважения и обиды. Ли встретил его взгляд спокойно, без вызова, и медленно, почти незаметно, кивнул. Не извиняясь. Констатируя факт: «Я здесь. Я видел».

В тот день братья не просто отрабатывали удары. Они обозначили свой остров в этом море боли. Кахиль – неукротимой силой. Аль-Наср – нерушимой верностью. А Ли, этот молчаливый азиат, показал, что он не приблуда, а стратег. Он выбрал свою сторону не словами, а действием, заняв место на их острове. И все это увидели.

ГЛАВА 4: РИТМ ЛАГЕРЯ

Недели складывались в месяцы, отмеряемые не сменами сезонов, а ритмом труда и тренировок. Теперь это была не пытка, а жизнь. Суровая, строгая, но обладающая своей жестокой справедливостью.

Кахиль и кузня.

После общей работы у него появилось своё место – или, скорее, место нашло его. Им оказалась кузня. Не главный горн, где ковалось оружие для всего Ордена, а меньшая, походная кузница у восточной стены. Старый кузнец Ахмед, человек с руками, похожими на корни старого дуба, ворочавший тяжести молча, впервые не прогнал его, когда тот пришёл убирать шлак. Потом позволил поддувать меха. Потом – держать заготовку клещами.

Жар кузни, способный спалить брови за три шага, Кахиля не обжигал. Он стоял в этом аду, обливаясь потом, и чувствовал странное, глубинное тепло – не от огня, а от узнавания. Звон молота о наковальню был единственным звуком, в котором не было боли, только ясная, чистая сила. Запах раскалённого металла и гари пах не страхом, а домом. Отцовским домом. Здесь, среди углей и искр, его собственная ярость находила не выход, а форму. Он редко говорил с Ахмедом, но между ними возникло молчаливое понимание. Кахиль стал приходить сюда в любое свободное время, и через его руки постепенно стала проходить не только грязь, но и сам металл.

Аль-Наср и кони.

Аль-Наср окреп, как и все. Его тело стало выносливее, движения увереннее. Но если Кахиль искал точку опоры в огне и стали, то Аль-Наср находил отдушину в другом месте – у коновязи.

В Ордене было много лошадей, и они были не похожи на простых верховых кляч. Здесь были ас-саики – «стремительные». Высокие, с тонкими, сухими ногами и горящими глазами. Были ослепительно-белые жеребцы, похожие на призраков пустыни. Вороные, чья грива переливалась синевой. Рыжие с яблоками, будто в шрамах от искр. И пёстрые, пятнистые, чья масть напоминала камуфляж среди камней и песка.

Аль-Наср мог подолгу стоять у изгороди, наблюдая. Он не боялся их, как некоторые мальчишки. Он видел в них не инструмент, а характер. Вот этот белый нервничает, бьёт копытом – ему тесно. Вон та пегая кобыла спокойна и внимательна, её уши ловят каждый звук. Он начал приходить потихоньку, иногда принося с собой горсть ячменя, выпрошенного на кухне. Сначала лошади настороженно косились, потом – принимали. Одна серая в яблоках кобыла первой опустила морду на его ладонь. Её дыхание было тёплым и влажным, а взгляд – глубоким и спокойным. В этом взгляде не было ни осуждения, ни боли, ни ожидания мести. Было просто присутствие. И для Аль-Насра это было тихим чудом.

Социум.

Между мальчишками, прошедшими через общий труд и первые драки, установился свой порядок. Не было жёсткой иерархии страха, но роли определились. Малик был негласным лидером среди старших – не за счёт грубой силы, а благодаря острому уму, навыкам и сарказму. Мехди и Муслим были его крепкими правыми руками, силовиками. После той стычки между Мехди и Кахилем возникло натянутое перемирие, больше похожее на взаимное признание угрозы. Кахиль держался особняком, но его уже уважали – или побаивались. Аль-Насра не трогали. Отчасти из-за брата, отчасти из-за его тихой, но неуловимой природы. А Ли… Ли стал его неотъемлемой тенью. Мальчик по-прежнему мало говорил, но его понимание языка жестов и команд стало почти идеальным. Он не был слугой – он был щитоносцем. Молчаливым, бдительным и невероятно преданным.

Задачи Ордена. Взрослый мир.

Дети видели, как по утрам строятся и уезжают за ворота отряды. Иногда возвращались с добычей – отбитыми верблюдами или тюками. Иногда – со своими ранеными, которых несли в лазарет. Иногда не возвращались вовсе.

Однажды вечером у общего костра Аль-Наср услышал обрывки разговора двух подростков, помогавших оружейникам:

– …Джафар с отрядом вернулся только что. Говорят, у Перевала Трёх Скал банда осела. Отбили караван, хозяин оазиса платит за чистку…

– Талиб вчера ушёл на разведку к солончакам. Говорят, там следы чужих коней…

Так дети узнали, что Орден живёт не только их воспитанием. У него были договоры. С правителями мелких оазисов, с вождями кочевых племён, даже с некоторыми городскими торговыми гильдиями. «Аль-Уквува» предоставляла то, чего не хватало другим: беспристрастную силу. Не наёмников, не союзников по крови, а исполнителей. Они охраняли караваны на опасных участках, выслеживали и уничтожали шайки разбойников, опустошавшие окраины, иногда – разрешали споры между мелкими кланами, выступая третейскими судьями с мечами в руках.