Мушкетёры XXI

– Эй, Сань, че за лохов к нам занесло?

– Да это ж та мелочь из восьмого! Хера, и сеструха твоя!

– Че здесь забыли, черти? – Родович задымил и подкатил ближе, – Мелкая, ты чё не дома? А ну марш!

– Я тебе не мелкая, у меня имя есть. Где хочу, там и гуляю, я отчима-уголовника не шугаюсь, – грозно парировала Инга.

– Я с тобой ещё перетру!.. Ба, да тут Ущербный, братья! – обратился Родович к своим упырям. Группа сдвинулась кольцом. Они были довольно широкие, в буквальном смысле, так что проскочить между ними не удалось бы никому.

– Пройти дай, чертила!

– Щого!?

– Повторяю для чертилы: пройти-дай-запятая-чертила-восклицательный знак, – с этими гамадрилами нужно было говорить только спокойным тоном. Чуть в сторону уйдешь, чуть слабину в голосе пропустишь – всё, пиши "пропало", точно поколотят. Но, к счастью, моя мать – учитель русского языка и литературы, так что в переговорах с этаким быдлом я был не промах. Родович приблизился ко мне вплотную.

– За слова ответишь, свинья?

Его смачный харчок прилетел мне прямо в глаз. Нет. Я этого так не оставлю. Нельзя так со мной.

Я собрал всю свою ненависть и злобу в кулак, но их было так много, что, казалось, и целого кулака не хватит. Предвидев, что будет побоище, я поступил, как учил мой тренер: "Вдох. Досчитать до пяти. Выдох." Я был готов.

Мой удар пришёлся Сане чуть ниже переносицы, удалось крепко разбить ему нос и на время вывести из числа соперников. Его парни двинулись на меня. Я собрал руки у головы и стал тратить на каждого по три секунды, как учили. Лысый замахнулся... раз, два, три, отошёл – он покачнулся его добил с левой Белый, набежал парень в шапке. Он атаковал, но я поставил блок – раз, два, три, – апперкот и "почтальон", он шмякнулся об дерево, я отскочил в сторону. Теперь снова налетел лысый, отыграв ложный удар – уход, два, три – опять выведен. Таким макаром мы бы забили этих придурков до конца, если бы не Родович: Саня очнулся, утёр кровь с перекошенного носа и двинулся на меня. Зиля попытался вывести его из игры сразу, но тот шибанул его в живот с колена. Ленка рванула к Серёге, Аймо, прибив одного с правой и оттолкнув с ноги в сторону, окрикнул меня: "Пашка, берегись!" Я развернулся, но было уже поздно – Родович размахнулся и вмазал мне "кружкой". Всё поплыло, ноги разъехались, и я свалился на снег. То, что произошло дальше, смутно отпечаталось в памяти: девки убежали, кто-то из ребят успел шибануть Санька ещё раз. Бандюги свалили, всё потемнело.

Вскоре я очнулся в тёплом месте. Пахло лекарствами и старыми вещами – я был у Айма дома, без сомненья. Его отец, Иван Максимыч (по-фински его звали Йоханнес... Матти, кажется), в Хельсинки работал врачом-хирургом, но по приезде в Минск не смог устроиться работать по специальности, так как с нашими зарплатами и уважением к врачам особо не проживёшь. Он устроился работать в какую-то страховую компанию, а врачевание осталось как хобби. С другой стороны, было странно, почему же семья Айма переехала из одной из самых развитых стран Европы сюда, в Беларусь? Разумеется, у них тут есть родственники. Также стоит упомянуть многоуважаемого прадедушку Айма, который прошёл две войны, и ему было что поведать. Кроме заботы о близких его семью тут ничего не держало, отчего же они просто не забрали деда Матти с собой? Да, видно, хорошо у нас... хорошо!

Я окончательно пришёл в себя и привстал с дивана. Ощутив тяжесть на левой брови, я тут же ощупал её – на ней был шов мелкой строчкой, сантиметра полтора-два в длину. Всплыли мысли о том, что произошло вечером. Дверь скрипнула, я насторожился. В комнату вошел невысокий седовласый старик с тростью в руках и в свитере – это был дед Матти. Он присел на креслице рядом с телевизором.

– Hey, taistelisa! Miten jumalanpalvelus? Haulit naarmuuntuilat?

– Ei, jouduin tappeluun pihalla. Yhden paskiaisen kanssa, mursisn neinen nenänsä.

– Muistan havanneeni nousakkaan nuorena. En osannut punua konteliaasti, joten ymmärin.

Дед задумался. Видно, вспоминал минувшие дни молодости. Потом спросил, серьёзно глядя на меня из-под седых бровей

– Minkä vuoksi olet taisteli?

– Totuuden vuoksi, – ответил я. Дед Матти с уважением покачал головой.

– Kyllä, totuus – hän on tällainen... Kenen puolella on, sitäi vahnvempia,1[1] – тут в комнату зашёл Аймо.

– Привет, дедуль! Ну как, Паш, очнулся? Папа сказал, что тебе повезло ещё: после таких ударов обычно не встают совсем.

– Ну, это счастье... – грустно усмехнулся я.

– Знаешь, что я тут смекнул: идти тебе домой сейчас опасно, того и гляди поймают или сам сознание потеряешь. Оставайся-ка тут. Про маму твою не бойся, я ей позвонил...

– Сильно беспокоится?

– Да не, я сказал, что мы все с прогулки устали, и вы у меня ночевать остались. Мы тебе кровать разложим, умывайся да ложись на боковую!

Я отправился в ванную умываться. Почистив зубы и посмотревшись в зеркало, я увидел, как аккуратно была зашита бровь. Тяжесть шва ноющей болью отдавалась в виске. "Угораздило же... Ладно, боль только в воображении. Надо отвлечься и поспать..." Я решил пока больше не думать об этом инциденте и поскорее заснуть.

Пока я ложился в постель и закутывался в одеяло, у меня вдруг промелькнула мысль: "Посуда... Я совсем забыл помыть посуду!.."

Глава II.

«…В которой те самые последствия первый раз дают о себе знать…»

Проснувшись рано утром, я быстренько умылся, почистил зубы и собрался уходить. Аймо вскочил вместе со мной и вызвался меня проводить. Он довёл меня до лифта и, попрощавшись, ушёл досыпать своё. А я, собравшись с духом, вышел в сторону своего дома.

Забрезжил рассвет, из тёмно-синего, слегка отливающего рыжиной, небо постепенно становилось каким-то сначала серовато-жёлтым, а потом и совсем серым. Я думал, что сегодня опять начнётся снегопад, как и вчера, но этого не случилось: снег лежал ровными сугробами, ни одна пушинка недвигалась с места. Не было ни ветра, ни облаков, ни мрачного зимнего солнца, даже людей - и тех не было. Будто бы весь мир в эту декабрьскую субботу замер и боялся каждого движения. День выдался каким-то сухим и неприятным, будто бы наступает весна, а не близится Новый год.

Всю дорогу в голове роились тяжёлые мысли о вчерашней потасовке. Правда хоть и была на моей стороне, но Родович этого всё равно не признает. Одно я знал железно: за разбитый нос он будит мстить.

Помнится, как он над одним коротышкой храбрым посмеяться решил. Данька Сидоров, кажется, его звали. На завтраке в столовой Родович, проходя мимо, ткнул Даньку лицом в овсянку. Храбрец, разумеется, в долгу не остался: он схватил Родовича за майку и вылил ему за ворот кисель, вдогонку толкнув и обозвав "козлом". Саня подошёл к нему, схватил за грудки и сказал: "Зайцы трусят, львы едят", после чего молча бросил Даньку в сторону стула. На некоторое время храбрец позабыл о стычке. Он расслабился: каждый день приходил в школу как ни в чём ни бывало, весело беседовал с друзьями, Саню обходил стороной. Длилось это напряжённое затишье недолго – Родович затаил обиду. Унизили его, а он этого, как показывает практика, просто так не оставляет. Примерно через неделю, когда Сидоров возвращался домой, Родович с толпой своих дружков-старшаков уже выжидали, пока он свернёт за угол. Саня схватил его за ворот и произнёс заветное: "Зайцы трусят, львы едят". В той драке... да что там драке, это была обыкновенная казнь: десять отмороженных гопников навалились на Даньку и хорошенько отдубасили. Ему сломали два ребра, кисть правой руки, нос и наградили здоровенным фонарём под глазом. Парень чудом выжил, ни один жизненно важный орган упыри не смогли повредить, но в школе он не появлялся долго - месяц провалялся дома, да и потом немного прихрамывал. Он утверждал, что попал под колёса и это был просто несчастный случай, но все (по крайней мере, восьмые и седьмые классы) догадывались, кто его прибил. За Данька по-серьёзному заступиться было некому: из родственников у него осталась одна бабушка, а родители погибли давно, так что делу серьёзного хода не дали. Само собой разумеется, Родовича стали бояться ещё больше, а уж тот парень совсем растерял свою храбрость и удаль. До сих пор ему бывает тяжело правой рукой работать – сустав был частично раздроблен.

Такой жути, представьте себе, могла нагнать Инга – именно она поведала мне все подробности и детали того случая. А теперь вообразите, в каком "предвкушении" был я, зная про всю эту историю...

Я, по правде говоря, никогда не боялся драться. Страх совсем ушёл, когда прошла первая неделя спарринга в боксёрской секции. Оказалось, что бить людей не так страшно, даже порой приятно, а уворачиваться от чужих перчаток и наносить удары по незащищённым местам приятнее во сто крат, но порой, когда ты пропускаешь удар, потом второй, третий, ты сильно выбиваешься из боя: ноги не слушаются, голова перестаёт соображать и просчитывать пути отхода, а тебя всё колотят, колотят... Главное, успеть очухаться, собраться и никогда не сдаваться. Собраться и не сдаваться…

Зайдя в подъезд и поднявшись на третий этаж, я тихонько открыл дверь квартиры. Тонтту радостно залаял и завертелся вокруг ног. Нос защекотал аромат свежесваренного бульона, отчего мой изголодавшийся после тревожной ночи живот заурчал с утроенной силой. Я пошёл на кухню, где мама ждала меня с готовыми макаронами и вопросами о вчерашнем. Я присел к столу.

– Ну, потрудитесь объяснить, Павел Артемич, что вчера произошло и отчего я до утра не могла уснуть?!

– И тебе доброе утро, мам...

– Доброе. Я серьёзно, рассказывай давай. Только правду – Аймо совсем врать не умеет...

– Да во дворе сцепился с Саней, нос ему начистил, по-мирному расходиться не захотел...

Тут я уловил удивлённый мамин взгляд на своей голове. Она заметила мой шрам. Это было фиаско...

– А ну покажи... Ах! – мама всплеснула руками. – Это тот Саня тебя так? Кошмар! Он ведь убить тебя мог, понимаешь?!

– Да всё обошлось, ма!

"Давай, – думал я, – сейчас быстро поругаемся, я поем и рвану к Белому..."

– Что?! Что обошлось-то? Это ведь Иван Максимыч тебя зашил, ты только благодаря ему и жив! Не сын, а наказание...

– Мам, ты пойми… за базар ответить надо было – я ответил. По понятиям я прав.

– Бог ты мой... – мама поникла взглядом, присела на стул и подхватила голову рукой. Я почувствовал себя не в своей тарелке от её вида.

– Мам, что такое?

– Ты говоришь совсем как твой отец, – она окончательно опечалилась. – Сынок, послушай: я прошу тебя, не нарвись на неприятности! Ты у меня единственный, и... я так хочу, чтобы ты вырос правильным и добрым парнем. Не подводи меня, прошу. Знаешь... как мне не хватает твоего папы! – у мамы навернулись слёзы, она прикрыла глаза рукой.

Я мигом обнял её и вдруг почувствовал, что у меня самого глаза на мокром месте.

– Я знаю, мам... прости меня, пожалуйста... сам по нему ужасно скучаю!

Мы проплакали так ещё пару минут. Я постепенно успокоился, вытер слёзы и окончательно пришёл в себя.

– Мам, я ударил Саню за то, что он меня оскорбил, унизил перед всеми. Этого спустить нельзя было.

– Ох, сынок, я понимаю...

– Он будет мне мстить. Есть большой шанс того, что мне сильно достанется, так что я должен подготовиться. Пойми, под угрозу попасть могу не только я, но и друзья. Он мстит страшно, в этом я не сомневаюсь. Знала бы ты, насколько всё серьёзно... Только эту проблему я должен решить сам. Я, и никто другой!

Мама задумалась над чем-то, глядя в окно на заснеженную улицу.

Люди постепенно начали выходить из своих подъездов, какой-то парень выгуливал своего лабрадора. Пёс не спеша бродил, делал свои дела, как вдруг на блестящем утреннем снегу, метрах в пятнадцати от него, возникла ворона: вся чёрная, будто искупавшаяся в дёгте пополам с углём. Пёс насторожился: он прильнул к земле, готовясь к атаке и выжидая, пока хозяин его отпустит. Парень осторожно опустился рядом с псом, плавно отстегнул поводок и дал лабрадору сигнал к атаке. Большой и белый комок, будто пущенный из картонного самострела, рванулся по направлению к вороне. Она старалась улететь, а охотник всё нагонял и нагонял. Эта гонка продолжалась недолго - вскоре пёс схватил птицу, сам того не ожидая, и гордо повернулся к хозяину, демонстрируя добычу. Не понимая, что дальше делать с пойманной птахой, пёс положил её на снег и аккуратно подтолкнул носом вперёд. Ворона некоторое время была в ступоре, не осознавая, что с ней произошло, но через пару-тройку секунд сообразила, что смерть ей не грозит, и вспорхнула, полетев куда-то вдаль, время от времени снижаясь из-за болезненного укуса.

– Хорошо, – вдруг ответила мама, – ты действительно прав. Только позволь посоветовать тебе кое-что. Что бы ни случилось, как бы ни сложились обстоятельства – не лезь на рожон, не испытывай судьбу! Такие, как Саня, это чувствуют, и не успеешь опомниться – придавят... Я знаю и понимаю, что ты смелый и сильный парень, как и твой отец в молодости, но я тебя прошу – подходи ко всему осознанно. С холодной головой. И никогда не давай волю злобе. Она, сынок, ещё никому счастья не приносила... Но я в тебя верю. Ты наш, щербинской породы! В нас стержень есть, который никогда не гнётся!

Мама крепко обняла меня. Я почувствовал, что готов заплакать, но нашёл в себе силы удержаться.

– Спасибо, мам... Спасибо, что в меня веришь! – мама потрепала меня по голове.

– Ладно, воин! Кушай, а то остынет! – она погладила меня по плечу и ушла в комнату.

Я пододвинул к себе макароны и чашку чая. За трапезой мне пришла одна идея, которую я давно хотел воплотить, и теперь для этого был самый подходящий случай.

* * *

Белый жил относительно недалеко, равно как и Аймо. Не знаю уж, как так вышло, что почти все наши дома находились в одном районе и практически на одной улице. Когда нам было лет по восемь, мы любили гулять во дворе у Юрки: недалеко от его дома было два ряда гаражей, а между ними длиннющая дорога. Там славно было играть в городки, в войнушку, да и в прочие дворовые игрища. Так вот, в одном из таких гаражей и проводил большую часть свободного времени Белый. Кроме своих собственных проектов и всяких самоделок, Юра любил копаться в стареньком четвёртом "Жигули" своего папы: он регулярно менял колёса с приходом зимы, доливал незамерзайки, контролировал состояние суппортов, тормозных колодок, чинил время от времени выходившую из строя электронику да и просто занимался техобслугой всех составляющих автомобиля.

Я сразу заслышал радио из двадцатого гаража - играл какой-то старый белорусский рок, ещё девяностых, что-то вроде "Крамы". Зайдя в гараж, я застал Белого за перебором каких-то гаек. Скорее всего, он опять раскладывал всякую мелочёвку по своим коробкам и ячейкам. Сказать по правде, ему не очень-то нравилось это занятие - пару раз на моих глазах он даже ругался с дядей Серёжей, его отцом, который иногда нечаянно перемешивал содержимое ящичков. Да уж, дух перфекционизма ему перешёл от мамы, без сомненья.

– Здоро́во, Юр! Что, опять перепутки? – поинтересовался я.

– Да и не говори, неделю назад разбирал, опять помойку устроили. Что ж такое, хоть под замок запирай! – Белый яростно кинул скопившиеся в руке гайки в очередной коробок.

– Ты, брат, таким темпом и гараж батин себе ухватишь к совершеннолетию вместе с "Жигулём"!

– Я уж думал, это было бы кстати... Да, очень даже, – Белый закончил с очередным рядом коробков и засунул их в тумбочный шкаф, крепко задвинув дверцу с ноги. – Ты как, жив после побоища? Этот хмырь на тебя так наскочил, я перетрухал весь, но потом челюсть ему зацепил знатно, – оказалось, что наша "победа" была отчасти делом рук и Юрки.

– Да, что-то припоминаю... Насчёт Сани у меня идея одна есть. Небезопасная, конечно, но если выгорит, то мы сможем его пресечь, раз и навсегда.

– Ну, выкладывай, я весь внимание, – сосредоточенно произнёс Белый. Я принялся рассказывать про мой замысел, а он тем временем убавил громкость на приёмнике.

– Слушай, помнится, у тебя аккумулятор был старый, который тогда потёк. Он ведь ещё сохранился?

– Допустим, да. Что с того?

– А то, что мне железяки из него нужны. Хочу в кастет переплавить. Чтоб в ладошке хорошо сидел...

Белый смутился. Наверное, не такой идеи он от меня ожидал, хотя и понимал, что она будет связана с нанесением врагу тяжких увечий.

– Ты ведь понимаешь, что это статья, причём очень серьёзная? И ведь все на учёт встанем, и ты, и я!

– Понимаю, но ведь и ты...

– А как родители: мои, твоя мама? О них ты подумал? А если ты его убьёшь?!

Белый начинал вскипать, а в таком состоянии разговаривать с ним было трудно. Я схватил его за плечи и резко тряхнул, согнав всю истерику.

– Да послушай ты! Саня меня чуть не убил, и, знаешь ли, мне этого хватило. Теперь его очередь будет отвечать, и не только передо мной, но и перед Зилей, Данькой и всеми теми, кому от него жизни не было! Разумеешь?

– Разумею...

– А раз так, то помоги мне, брат. Без тебя никак…

Юра на миг смутился, вероятно, что-то вспоминая или прикидывая, после чего ответил:

– Хорошо, что ещё сказать... Помогу, только если обещаешь, что никого не кокнешь!

– Ладно, обещаю. Будет не в целости, но в сохранности, аха-ха!

– Ох уж эти приколы твои... Ладно, твоя уверенность меня бодрит. Давай, тащи ту квадратную жестянку и песка в неё зачерпни из ящика. Я пока аккум поищу...

Я вышел на улицу с жестяной коробкой. С трудом поддев тяжёлую крышку стального ящика, я нагрёб в лоханку песка до самых краёв и вернулся в гараж. Белый уже выставил аккумулятор и что-то искал за шкафом. "Ага, вот ты где!" – обрадовался он и вынул из-за угла здоровенный топор.

– Наш, советский ещё… Старенький, но рубит до сих пор на убой. Ломать готов? – я взял у Юрки топор, замахнулся и ударил из-за головы. Тяжёлое лезвие вонзилось в аккумулятор, но разбить его сразу не смогло. Удар, удар, ещё удар – наконец тяжёлый корпус распался, изнутри показались серые картриджи со свинцовыми сетками. Дело было за малым…

Кастет вышел что надо. Конечно, не как в американских фильмах, с отдельным разъёмом для каждого пальца, но для самозащиты это была первая вещь: на тыльной стороне ладони лежала увесистая свинцовая гирька, от которой плавно отходили два толстых уса, соединяющихся в один заточенный полукруг на стороне костяшек. На внутренней части мы в качестве знака отличия выбили крест.

– Да, таким шибанёшь – мало не покажется!

– Придётся мне его везде с собой носить. Ну, благо у нас вещи никто не проверяет, кроме родителей.

– Слушай, Паш, – выступил с предложением Белый, – а чё ты ему сам "стрелу" не забьёшь? Чтоб всё по-честному было, по правилам.

– Да не дерётся он по правилам, Юра! Ни по правилам, ни по понятиям. Он ведь как зверюга – только сильного признаёт, а если слабее окажешься – растопчет и не заметит. Вот и вся история. По-настоящему победить Санька я смогу только на его земле. По его законам…

– Ладно, – согласился Белый, – может быть, ты и прав. Он сам тебя скоро найдёт, но будешь ли ты сам готов? Кастет ты можешь и не успеть достать, а тебя уже и того... Шо тогда?

– А знаешь, шо? Я к ним без приглашения приду. Один.

* * *

Парней я решил пока не ставить в известность о том, что я задумал – мне нужно было спокойно подготовиться ко встрече. Я знал подходящее место для хорошей тренировки, в котором меня никто не побеспокоит.

Это была старая боксёрская секция, ещё времён Брежнева и Машерова. Именно там я занимался спортом класса до шестого. Потом секцию закрыли, по всей видимости, из-за кризиса, а работники и тренеры попали под сокращение. По иронии судьбы эта секция была одной из самых современных и передовых для того времени, если не самой передовой во всём Ленинском районе, так что записываться после её закрытия в другое место желания особо не было.

При входе в старое здание меня встретила истлевшая надпись "СДЮШОР "Чинук"". Я поднялся по треснувшим ступенькам, открыл скрипучую деревянную дверь и попал в узкий коридор. В нос ударил запах влажного бетона и старой кожи. Пройдя вдоль до ресепшена, в котором до закрытия зачем-то поменяли стол, я попал в большой спортивный зал с боксёрскими грушами, спортивными атрибутами в ящиках и турниками. Да, здесь практически ничего не изменилось, разве что одна груша оторвалась от проржавевшей цепи, а в крыше зияла дыра, через которую бледный луч зимнего солнца попадал в помещение. Скинув с себя шапку и ватник, я достал из сумки кеды и стал переобуваться. Стоять, натянув на ноги куски резины с тряпками, да ещё и на таком морозе было довольно дискомфортно, поэтому я сразу начал разминку, дабы не закоченеть.

После небольшой пробежки я приступил к подтягиваниям. Слава богу, взял с собой бинты, чтобы не прикоченеть к стальным турникам. Первые десять раз дались легко, а вот на тринадцатом забились мышцы, но через силу удалось подтянуться пятнадцать раз. Я спрыгнул с турника и встряхнул руки, ощутив, что мне стало теплее. Ещё немного размяв корпус, я направился к боксёрским грушам. Отыскать хорошую было трудновато: на весь зал их было пять, одна из которых упала, а две, как оказалось, были дырявые. С негнилой цепью и целой начинкой была только одна, и я приступил к отработке движений. "Левой, левой, хук; левой-правой, апперкот; левой, нырок, апперкот". Получалось ровно, но как будто нескоординированно, нечётко. Я стал вспоминать и пробовать всё, что знаю: приём с лоу-киком из кикбоксинга, маятник с наклоном, даже вертушку кое-как попытался провернуть. Удары были сильные, но соединить все движения в один приём, как в один удар, не получалось – пожалуй, сказывалось долгое отсутствие тренировок. Я со злости долбанул по груше – она отшатнулась к стене и прилетела мне в ухо. Было обидно и больно.

Вдруг я услышал до удивления знакомый низкий, басовитый мужской смех:

– Ну, брат, мешок-то и ответить может! – это был тот человек, с которым мы не виделись с двухтысячного года…

Именно он научил меня постоять за себя и обучил почти всему, что знал сам. Это был мой тренер по боксу – Дмитрий Сергеевич Смолевич. Для своих пятидесяти лет он выглядел очень молодо. Ясное дело, ведь спортом он занимался лет сорок с чем-то. При "Союзе" он состоял в Международной ассоциации любительского бокса, ко всему прочему, был ещё и мастером спорта по кикбоксингу. Всех его спортивных заслуг перечислить не хватит времени, но он совершенно точно был лучшим тренером в Минске. Его вроде бы даже президент к себе приглашал, хотя наверняка не знаю.

Когда я только пришёл заниматься боксом, ещё в первом классе, я, разумеется, был тот ещё доходяга, но Дмитрий Сергеевич не отвернулся от меня. Он заметил мой искренний интерес к спорту и стал выращивать из меня бойца. Всё случилось нескоро, очень даже нескоро: на первых занятиях я, как и все, делал ОФП, растягивался, качал мышцы. Спустя некоторое время Дмитрий Сергеевич стал оставлять меня после занятий, я начал делать в два раза больше, чем остальные: больше отжиманий, больше приседаний, дольше растяжка и изнурительнее бег. Со временем тренер начал ставить мой удар, рассказывать про технику боя, про то, что важно бить не сильно, а часто, что нужно не бросаться на противника, а запутывать его и вести за собой. Скоро я стал одним из лучших в группе, а потом и лучшим учеником. Да, умение просчитывать ходы наперёд, свои и чужие, напористость и хладнокровие – всё это, безусловно, пригождалось не только в спорте, но и в повседневной жизни. Дела хорошо шли и с учёбой, и с друзьями. В общем, нет таких слов, которыми я могу отблагодарить этого человека. Скажу точно: на школьном этапе жизни он здорово заменил мне отца.

– Дмитрий Сергеич! Сколько ж мы не виделись?

– Да, почитай, как три года будет! Ну, как ты сам? Уроки мои помнишь ещё?

– Скажите, вы тут как... откуда... какими судьбами?.. – ужасно волнительно было увидеться с тренером спустя целых три года.

– Да проходил тут мимо, заслышал, как лупит кто-то во всю, дай, думаю, зайду. А ты что же, прошлое решил вспомнить?

– Я тут разминаюсь для... кое-чего, – эх, не хотелось ему говорить, но от тренера такого не утаишь, особенно от Дмитрия Сергеевича.