Не говори мне про август... этот месяц знает слишком много...

Вета Триш

Не говори мне про август... этот месяц знает слишком много...

Глава 1

«Боже, как холодно!» — была первая мысль.

«Отлично, дождя как раз и не хватало!»

Идти домой в два часа ночи и так не слишком приятно, а тут ещё и погода «радует». Да, я люблю холод больше, чем жару, но всё-таки странно разгуливать в футболке, шортах и сандалиях. Днём стояла жара под 35 градусов, а сейчас, по ощущениям, все минус тридцать. Лето в этом году выдалось на редкость жарким: воздух за день нагревался так, что даже вечером было душно. По всем прогнозам — опять та самая аномальная жара, которая случается раз в сто лет. Хотя, по-моему, каждый год одно и то же. Ничего не предвещало такого резкого похолодания. Днём я была на подработке, вечером встретилась с подругой. Мы бродили по набережной, потом сидели у неё во дворе и обсуждали, как будем готовиться к учёбе в универе после каникул. Позже к нам присоединился её старший брат, и мы устроили турнир по картам. Самое смешное, что в картах мне нет равных. Все твердят, будто я мухлюю, а на самом деле у меня просто хорошая память! В итоге игра затянулась: маршрутки уже не ходили, денег на такси не было, и мне пришлось идти домой пешком — на другой конец города. Рита (моя подруга) уговаривала остаться у неё, но завтра снова на работу: нужно привести себя в порядок и переодеться. Да и кота надо покормить. Хоть я и живу с мамой, не факт, что она это сделала. Последние два месяца у неё новый ухажёр: она приходит домой, только если он занят. А то и вовсе не приходит. Кажется, у него в доме её вещей уже больше, чем у нас. Я успела пройти всего несколько кварталов, когда налетел ужасный ветер. Температура стремительно падала, а потом ещё и хлынул дождь — будто небо решило вылить на меня все запасы воды разом. До дома быстрым шагом — минут тридцать. Город у нас небольшой, всего сто пятьдесят тысяч жителей, но по утрам, в час пик, кажется, будто тут живёт миллион человек. А сейчас, посреди ночи, улицы стали чужими и пустыми — и от этого становилось ещё страшнее. Вода лилась стеной. К счастью, как раз в этот момент я поравнялась с торговым центром — там был небольшой навес. Я метнулась под него, промокшая до нитки, дрожащая от холода и злости на эту дурацкую погоду. И даже не думала, что придётся делить укрытие с кем‑то ещё. Под навесом стояла компания из четырёх парней, у каждого — бутылка спиртного. От них тянуло дешёвым алкоголем и какой-то опасной развязностью, от которой у меня внутри всё сжалось.

— О, детка, не поздновато ли для прогулок? — бросил один из них, и остальные тут же загоготали, будто это была самая остроумная шутка на свете.

Сердце ухнуло куда-то вниз, но я заставила себя не показывать страха.

— В самый раз для водных процедур! Не ожидала такого напора, вот и приходится пережидать, — ответила я как можно спокойнее, хотя голос чуть дрогнул. Мысленно я уже проклинала и этот ливень, и этих «соседей», и вообще весь сегодняшний вечер, который так славно начинался.

— Не переживай, малышка, спинку можем потереть! — снова хохот, громкий, наглый, царапающий нервы.

Я плотнее прижалась к стене, стараясь стать как можно незаметнее, и вцепилась пальцами в мокрый край футболки. Хотелось просто исчезнуть. Или чтобы дождь наконец закончился. Или чтобы кто-нибудь просто прошёл мимо и спугнул эту компанию. Но улица оставалась пустой. И тут внутри что-то щёлкнуло. Страх не пропал, но к нему примешалась злость — острая, колючая, прогоняющая дрожь. Да сколько можно? Сначала холод, потом ливень, а теперь ещё эти клоуны делают из моей беды развлечение. Парни снова заржали после своей «шутки», и этот смех царапнул по нервам так, что терпению пришёл конец. Я выпрямилась, стряхнула с лица мокрые пряди и посмотрела прямо на того, кто говорил первым. В груди колотилось сердце, но голос прозвучал твёрже, чем я ожидала:

— Знаете, спинку мне точно не надо. А вот совесть вам бы не помешало поискать. Три часа ночи, а вы тут горланите, будто у вас праздник. Может, лучше по домам разойдётесь, пока дождь не смыл всю вашу браваду?

На секунду повисла тишина. Парни переглянулись — смех будто выключили. Тот, что начинал, прищурился, будто пытался понять, всерьёз я это говорю или просто блефую.

— Ого, какая дерзкая, — протянул он, чуть наклонив голову, но в голосе уже не было прежней наглости, скорее любопытство.

Я не стала дожидаться продолжения. Схватила момент, пока они опешили, и шагнула из-под навеса прямо под ливень. Вода ударила по лицу, но сейчас она даже придавала сил — будто смывала липкий страх.

«Тридцать минут, — повторяла я про себя, ускоряя шаг. — Всего тридцать минут, и я дома. И пусть только попробуют пойти следом». Дождь шумел в ушах, заглушая всё остальное, и я шла, не оглядываясь. Пусть думают что хотят. Главное — не дать себе снова сжаться в комок. Главное — дойти.

— Эй! Стой!

Голос донёсся сквозь шум ливня — не насмешливый, а какой-то усталый, даже чуть виноватый. Я не сразу остановилась: ноги сами несли вперёд, будто если замедлюсь хоть на секунду, страх снова вцепится в меня мёртвой хваткой.

— Да подожди ты! Ну серьёзно…

Я всё-таки обернулась. Тот самый парень, что начинал все эти шутки, стоял у края навеса, мокрая чёлка прилипла ко лбу, плечи опущены. Остальные трое замерли позади него, кто-то прятал бутылку в пакет, кто-то смотрел в землю. Он сделал пару шагов вперёд, но не приближался вплотную — будто сам боялся напугать ещё сильнее.

— Слушай… Прости, ладно? Мы тут перебрали, и казалось, что это смешно. А вышло… ну, вообще не смешно. Совсем.

Я крепче сжала кулаки, пальцы всё ещё были ледяными, а футболка липла к спине. Хотелось просто развернуться и пойти дальше, но в его голосе не было прежней наглости — только неловкость и какая-то глухая усталость.

— Ты права, конечно, — он нервно провёл рукой по мокрым волосам. — Три часа ночи, мы орём, пристаём… Это не по-людски. Просто… день такой был, всё наперекосяк, вот и пытались себя взбодрить. Глупо вышло. Очень.

Один из парней позади него тихо буркнул:

— И правда, извини. Мы не хотели тебя пугать.

Я помолчала, прислушиваясь не к словам, а к себе. Страх ещё дрожал где-то под рёбрами, но злость потихоньку оседала, как пыль после бури.

— Ладно, — наконец выдохнула я, не столько прощая, сколько просто не желая стоять под дождём и дальше выяснять отношения. — Только… не надо больше так. Ладно?

Парень коротко кивнул, будто боялся спугнуть этот хрупкий мир.

— Договорились.

Я снова повернулась, чтобы идти, но он вдруг окликнул ещё раз — уже негромко, почти себе под нос:

— Если хочешь, можем хотя бы до остановки проводить. Там хоть крыша есть… Или до дома, если недалеко. Не потому что… просто чтобы ты спокойно дошла.

На секунду я замерла. Дождь стекал по лицу, смешиваясь то ли с водой, то ли с чем-то ещё. Потом чуть качнула головой:

— Спасибо, но я сама. До дома недалеко.

И пошла вперёд, уже не так стремительно, но твёрдо. А когда оглянулась в последний раз, увидела, как они вернулись под навес, сели на корточки, опустили головы, и в этой тишине посреди ливня было что-то почти человеческое — будто ночь смыла с них браваду, оставив просто усталых, не самых умных, но всё-таки не злых парней.«Осталось двадцать минут, — снова шептала я себе, чувствуя, как понемногу отпускает напряжение. — Ещё двадцать минут — и я дома. И всё будет нормально».

Глава 2

Двадцать минут. Оказалось, что это не так уж и много, когда каждую секунду ждёшь, что вот-вот дойдёшь до спасительной двери. Ливень понемногу слабел, превращаясь в мелкую морось, и даже ветер будто устал гонять по улицам холодные потоки воздуха.

Подъезд встретил меня привычной тишиной и запахом сырости, смешанным с чем‑то неуловимо домашним. Лифт, как назло, не работал — пришлось подниматься по лестнице, цепляясь за перила и стараясь не поскользнуться на мокрых ступеньках. На пятом этаже я наконец-то нашарила в кармане ключи, пальцы дрожали то ли от холода, то ли от того, что напряжение наконец-то начало отпускать. Щёлкнул замок, дверь приоткрылась — и тут же из темноты коридора вылетел пушистый вихрь.

Рыжий, будто сотканный из мягкого света и плюшевой нежности, кот по имени Сева с радостным «мяу» врезался мне в ноги так, что я едва не потеряла равновесие. Он тёрся о мокрые ноги, мурчал так громко, будто пытался заглушить шум дождя за окном, и тыкался мокрым носом в ладонь, будто проверял: «Ты правда здесь? Ты вернулась?»

Я наклонилась, чтобы погладить его, и чуть не упала — Сева крутился под ногами, подставлял спину, бодал руку, требовал внимания так настойчиво, будто за эти пару часов моего отсутствия в мире успела случиться целая вечность.

— Ну-ну, полегче, герой, — прошептала я, улыбаясь впервые за этот бесконечный вечер. — Сейчас всё будет хорошо.

Стянув мокрые сандалии, я прошла в квартиру, оставив на полу тёмные лужицы. Маленькая двушка встретила меня полумраком и тишиной — мамы не было. Впрочем, я и не ждала её сегодня. В груди шевельнулось что-то похожее на грусть, но Барсик тут же прогнал её, снова прыгнув на ноги и требуя ласки.

На кухне я щёлкнула выключателем. Тёплый свет лампы упал на знакомые вещи: стопку книг у окна, чашку с недопитым кофе, которую я не успела помыть сегодня, старый плед на спинке дивана. Всё было на своих местах — и от этого становилось чуточку спокойнее.

Пока закипал чайник, я завернулась в махровый халат, который висел на крючке у двери, и опустилась на табуретку. Сева тут же запрыгнул ко мне на колени, устроился, будто специально созданный для того, чтобы согревать замёрзших людей, и снова замурчал — низко, уютно, по-домашнему.

«Вот оно, — подумала я, закрывая глаза и вдыхая запах мокрого кота и тёплого чая. — Вот мой маленький островок, где всё просто. Где не надо быть сильной, не надо отвечать дерзко, не надо никуда бежать».

Чайник щёлкнул, вырывая меня из мыслей. Я налила себе кружку, добавила ложку мёда — и сделала первый глоток. Горячий, чуть терпкий, с запахом лета и спокойствия. Сева приоткрыл один глаз, будто проверяя, не забыла ли я про него, а потом снова уткнулся носом в мой бок.

И в этот момент я вдруг поняла: да, вечер вышел странным, пугающим, нелепым… но он закончился. Я дома. И этого сейчас было достаточно.

Ева насыпала Севе корм в любимую миску — тот тут же уткнулся носом в гранулы, мурлыча так, будто это был самый вкусный ужин в мире. Она улыбнулась, глядя на него: даже в такой безумный вечер кот умудрялся всё превращать в маленькое счастье.

На кухне она налила себе горячий чай с мёдом, вдохнула сладкий, пряный аромат и тихо прошептала: «Только бы не разболеться». После ледяного ливня каждая мышца ныла от холода, и мысль о температуре пугала куда сильнее, чем недавняя встреча под навесом.

Горячий душ смыл с неё остатки дождя, уличного холода и липкого напряжения. Тёплые струи будто стирали из памяти наглый смех и чужие слова, оставляя только усталость и облегчение. Вытершись пушистым полотенцем, Ева натянула уютную пижаму — мягкую, в мелкую клетку, ту самую, в которой всегда становилось спокойнее.

Перед зеркалом она остановилась, будто хотела убедиться: да, это всё ещё она. В отражении стояла девушка, в которой усталость боролась с упрямым спокойствием.

Еве было восемнадцать, но в эту ночь она чувствовала себя на все тридцать. При росте в 170 сантиметров она казалась себе одновременно слишком высокой и слишком хрупкой. Длинные волосы цвета тёмного шоколада липли к плечам мокрыми прядями, но, стоило им высохнуть, они снова лягут мягкими волнами. Ярко‑зелёные глаза смотрели чуть настороженно, будто всё ещё ждали подвоха от этой ночи, но в глубине уже разгорался тихий огонь: она справилась, она дошла.

Курносый нос чуть покраснел от холода, пухлые губы подрагивали то ли от озноба, то ли от того, что она сдерживала слёзы — усталые, облегчённые. Фигура «песочные часы» с тонкой талией и длинными ногами казалась сейчас не предметом гордости, а чем-то личным, почти уязвимым — будто именно эта хрупкая женственность сегодня держала её на ногах. Небольшая грудь второго размера терялась в объёмной пижаме, а загорелая кожа, ещё недавно казавшаяся следом хорошего лета, теперь выглядела как напоминание о том, что когда‑то этот день начинался совсем иначе — с жары, набережной и беззаботного смеха.

Ева провела ладонью по влажным волосам, чуть взъерошила их и слабо улыбнулась своему отражению:

— Ну вот. Ты дома. Теперь можно просто выдохнуть.

Сева, уже доевший ужин, подошёл и ткнулся лбом в её голую лодыжку. Ева наклонилась, подхватила его на руки, прижала к себе — и почувствовала, как тепло пушистого комочка медленно прогоняет остатки ночного холода.

Ева достала телефон, пальцы ещё чуть подрагивали, но уже не от страха — скорее от привычки держаться настороже, пока не почувствуешь себя в полной безопасности. Она быстро набрала Ритке: «Всё норм, я дома. Без приключений. Спокойной ночи». Нажала «отправить» и на секунду задержала взгляд на экране, будто ждала, что подруга тут же ответит: «Ты точно в порядке?», «Я волновалась»… Но экран остался спокойным, без новых уведомлений. И это было даже хорошо. Сейчас Еве хотелось тишины, а не разговоров, где придётся сглаживать углы и не рассказывать про парней под навесом.

Пройдя к себе в комнату, поняла, что мама сегодня не приходила домой.

Спальня была словно остров спокойствия посреди беспокойного вечера. Всё здесь — в светлых, почти невесомых тонах: кремовые стены, белый текстиль, лёгкий оттенок ванили в воздухе. Никакой суеты, никакого лишнего хлама — только то, что действительно нужно. В комнате царила идеальная чистота, будто сама атмосфера не терпела беспорядка и мягко возвращала всё на свои места.

У окна стояла полутороспальная кровать с простым, но уютным пледом в бежево‑песочных оттенках. Рядом — небольшая тумбочка, на ней — лампа с мягким тёплым светом, который Ева любила включать по вечерам, когда хотелось просто посидеть и подумать. В углу притаился аккуратный шкаф, не громоздкий, а будто встроенный в пространство, чтобы не забирать у комнаты воздух. У стены — стол, на нём ни пылинки, только блокнот с загнутыми уголками страниц, пара ручек и маленькая фотография в рамке: Ева и Рита на набережной, смеются, щурятся на солнце.

Напротив кровати висело зеркало в полный рост — в тонкой раме, почти незаметной. Иногда Ева подолгу стояла перед ним, разглядывая себя, будто пыталась понять, кто она сегодня: смелая, дерзкая, уставшая, испуганная… А сейчас в отражении была просто девушка, которая очень хотела покоя.

Под ногами приятно пружинил пушистый ковёр цвета песка — такой мягкий, что хотелось зарыться в него пальцами. Ева прошла по нему, чувствуя, как ворсинки ласково щекочут кожу, и села на край кровати, опустив голову и глубоко выдохнув.

Сева прошмыгнул следом, ловко запрыгнул на кровать и свернулся клубочком в изголовье, будто заранее занял самое тёплое место. Ева улыбнулась, сняла резинку с волос, позволив шоколадным прядям рассыпаться по плечам, и легла, подтянув колени к груди.

Тишина в комнате была не пустой, а наполненной: тихим мурчанием Севы, редким стуком капель по карнизу, далёким шумом города, который сюда почти не долетал. Здесь можно было наконец-то перестать быть сильной, перестать держать спину ровно и смотреть прямо. Здесь можно было просто быть — уставшей, промокшей, но целой.

Ева закрыла глаза, вдыхая запах чистого постельного белья и тихого дома, и прошептала в полумрак:

— Всё. Теперь точно всё.

Ева быстро уснула — будто провалилась в мягкую темноту, где не было ни ветра, ни дождя, ни чужих насмешливых голосов. А в восемь утра мир грубо ворвался обратно: заорал будильник, и из динамика грянула любимая песня Queen — громко, дерзко, по-королевски.

Глава 3

Ева еле разлепила глаза, резко вскочила — и тут же напугала Севу: кот подпрыгнул, будто его подбросило пружиной, и уставился на неё с таким оскорблённым видом, словно она нарушила все законы кошачьего спокойствия.

— Прости, прости, — пробормотала Ева, потирая лицо ладонями и пытаясь стряхнуть остатки сна. — Но без этого я бы вообще не встала.

Она тихо приоткрыла дверь в мамину комнату. Внутри было пусто, тишина стояла такая, будто тут давно никто не появлялся. Диван — огромный угловой, изумрудного цвета, мягкий и уютный, но вечно заваленный вещами, — оставался нераскладным. Стены в комнате были серые, спокойные, но от этой сдержанности становилось только горше: будто сама квартира шептала, что мамы снова нет. На полстены висел телевизор — старый, но любимый, с чуть тусклым экраном, который мама включала, чтобы не оставаться наедине с тишиной. Огромный встроенный шкаф, плотно набитый доверху, казался хранилищем целой жизни: платья, куртки, коробки с мелочами, которые мама никак не могла разобрать.

Из комнаты был выход на небольшой балкончик. Там стояло уютное кресло, рядом — маленький столик и пепельница. Ева невольно поморщилась, заметив на дне пепельницы серый пепел. Мама курила как паровоз — и из‑за этого у них часто вспыхивали тихие, но горькие ссоры. Ева не переносила запах дыма: он въедался в волосы, в одежду, в саму атмосферу дома, и от этого казалось, что уюта становится чуточку меньше.

Вздохнув, Ева закрыла дверь и пошла на кухню. Сева уже крутился там, заглядывал ей в глаза с таким жалобным видом, будто не ел целую вечность.

— Ну ладно, ладно, герой, — улыбнулась Ева. — Сейчас всё будет.

Пока закипал чайник, она быстро умылась, провела щёткой по волосам — те, ещё не до конца высохшие, завивались в упрямые локоны, и на пару минут Ева действительно стала похожа на пушистого барашка. Она хмыкнула, глядя на себя в зеркало, а потом взялась за дело: расчесала, укротила непослушные пряди и заплела аккуратный колосок. Теперь снова был идеальный порядок.

Чайник щёлкнул. Ева насыпала корм Севе — тот набросился на еду с таким энтузиазмом, будто это был праздничный ужин, — а себе налила кофе, добавила молока. Сделала первый глоток — тёплый, сливочный, с лёгкой горчинкой — и прикрыла глаза.

«Вот оно, — подумала она, чувствуя, как тепло медленно разливается внутри. — Нет ничего лучше, чем утром выпить кофе с молоком. И просто знать, что ты дома, что всё на своих местах.».

Сева, расправившись с кормом, подошёл, ткнулся мокрым носом ей в ладонь и замурчал — низко, уверенно, будто подтверждал: да, день начинается. И он будет нормальным. Обязательно.

Ева разблокировала телефон. На экране мигало сообщение от Ритки:

«Прости, вырубилась сразу, как легла… Так рада, что ты дома и всё ок. А тут брат устроил мне взбучку — будто я тебя в тёмный лес отправила. Хотя когда мы расходились, он вообще спал и носом не ворочал. Ну мужики, а… Держи в курсе, ладно? Если что — я тут».

Ева чуть улыбнулась, пальцы сами напечатали короткое: «Всё норм. Не парься. Он просто переживает». И, будто сбросив с плеч ещё один тяжёлый камешек вчерашнего вечера, сунула телефон в карман.

В этот момент щёлкнул замок, входная дверь распахнулась — и в квартиру ворвалась мама. Не успела она даже снять туфли, как тут же всплеснула руками, уставившись на мокрый коврик у порога:

— Ева, ну что это такое? Ты будто ведро воды принесла! У нас тут не бассейн, между прочим!

Ева только вздохнула, привычно пропустив первую волну ворчания мимо ушей. Это был её обычный мамин способ начать разговор: не «как ты?», не «ты не промокла?», а сразу про коврик, про пыль, про то, что «всё не так».

Но дальше случилось неожиданное. Мама вдруг резко сменила тон, глаза загорелись, и она выпалила, даже не переводя дыхания:

— Зато у меня новости — просто бомба! Костик купил билеты в Турцию! Всё включено, отель — сказка! И мы улетаем сегодня! На две недели!

Она закружилась по коридору, будто уже чувствовала под ногами горячий песок, а не мокрый коврик.

— Только купальник у меня совсем старый, надо срочно новый купить! И крем от солнца, и шляпу… А ещё я не знаю, что из одежды брать — то ли платья, то ли шорты… Ева, помоги, пожалуйста, я ничего не успеваю!

И она понеслась по квартире, распахивая шкафы, вытаскивая вещи, тут же откладывая одни и хватая другие, шурша пакетами и бормоча себе под нос: «Так, сандалии… нет, лучше босоножки… или всё-таки сандалии?»

Ева стояла, слегка оглушённая этим вихрем, и смотрела, как мама, забыв про мокрый коврик и про всё на свете, собирает чемодан. В комнате мелькнул изумрудный диван, распахнутый шкаф, балконная дверь, за которой виднелось кресло и пепельница — всё это вдруг стало казаться частью какой-то другой, уходящей реальности.

«Турция… сегодня… две недели…» — мысленно повторяла Ева, пытаясь уложить эти слова в голове.

Мама наконец остановилась на секунду, схватила её за руки и выдохнула:

— Ну скажи хоть что-нибудь! Ты рада за меня? Это же такой шанс!

Ева посмотрела на неё: в маминых глазах было столько предвкушения, столько надежды на то, что всё наконец-то будет хорошо, что она просто не смогла сказать «нет» или «мне не нравится».

— Рада, — тихо сказала она, и это было правдой. Хоть и с примесью грусти, которую она не хотела показывать. — Только… а как же я?

Мама на мгновение замерла, будто только сейчас вспомнила, что в этой квартире есть ещё кто-то, кроме нее.

— Ой… Евочка… ! Ну ничего, Ритка же рядом, да? … Мы что-нибудь придумаем, обязательно! Главное, что у нас есть эти две недели, чтобы просто выдохнуть и побыть счастливыми!

Она снова закружилась, подхватила какую-то блузку и убежала в комнату, оставив Еву стоять посреди коридора. Сева подошёл, потерся о ногу, будто чувствовал, что хозяйке сейчас нужно хоть что-то стабильное и понятное.

Ева наклонилась, погладила его по пушистой спинке и прошептала:

— Ничего, мы что-нибудь придумаем. Обязательно.

А в голове всё ещё крутилось: «Две недели… Турция… и я останусь тут одна».

Ева смотрела, как мама снова мелькает между шкафами, хватает вещи, тут же бросает, снова хватает — будто пытается собрать в чемодан не одежду, а само счастье, которое вот-вот улетит вместе с ней.

А Ева стояла и думала: «Справлюсь. Конечно, справлюсь». Сева будет получать корм два раза в день, а она станет раньше возвращаться с подработки. Ничего нового — они и так годами жили вдвоём, будто она была не дочерью, а тихой опорой, которая незаметно держит всё на себе.

И ведь не всегда так было. Когда-то дом был другим — тёплым, спокойным, где папа смеялся громко, ставил чайник и говорил: «Сейчас всё решим». А потом всё рухнуло за один месяц. Рак съел его стремительно, безжалостно, будто не дал даже шанса попрощаться по-человечески. Ева до сих пор помнила, как он, ещё совсем недавно сильный и уверенный, вдруг стал казаться хрупким, как сухая ветка. И как мама в тот месяц будто перестала дышать — только смотрела куда-то сквозь стены, не видя ни Евы, ни мира вокруг.

После похорон всё стало только хуже. Год тишины, а потом — тот мужчина. Ева до сих пор вздрагивала, вспоминая его голос: ровный, ледяной, с этой улыбочкой, от которой по спине бежали мурашки. Он умел бить не только кулаками, но и словами — так, что синяки заживали быстрее, чем раны внутри. А когда он избил маму так, что её увезли в больницу, что-то в Еве сломалось и тут же закалилось: она тогда впервые сказала твёрдо: «Если он вернётся — я вызову полицию». И мама, бледная, с тёмными кругами под глазами, просто кивнула.

Потом начался хаос. Кавалеры мелькали, как кадры в сломанном кино: один, другой, третий… Мама будто пыталась нащупать себя заново, хватаясь за каждого, кто хоть на минуту делал вид, что она важна. И каждый раз Ева смотрела на это и боялась: вдруг она снова не увидит, как её снова ранят.

А потом появился Костя. Не идеальный, не спаситель, но хотя бы не причинял боли. И в маминых глазах снова загорелся свет — такой, какой Ева не видела уже давно. Да, мама была красивой — никто не давал ей тридцати пяти. Молодое лицо, лёгкая походка, смех, который когда-то сводил папу с ума. Она родила Еву рано, почти девчонкой: школа, первая любовь, беременность, свадьба — всё пронеслось, как ураган. И теперь, глядя на неё, мечущуюся по комнате с восторгом ребёнка, Ева вдруг поняла: мама просто снова хочет быть счастливой. По-своему, неуклюже, не всегда правильно — но искренне.