Парадокс. Исходный код

Роман Шаповалов

Парадокс. Исходный код

ПАРАДОКС. ИСХОДНЫЙ КОД.

Шаповалов Роман

Глава 1

Мой крепкий сон оборвал уличный гул. Москва просыпалась. Лежу, пялюсь в потолок — по нему скользят блики утреннего солнца. Пора вставать. Справа, разметав по подушке длинные русые волосы, ещё спит Ксюша. Красивая серебристая прядь залегла поперёк щеки. Встаю в одно движение и, чтобы не потревожить её сон, натягиваю тапки и решительно выметаюсь из спальни по маршруту: туалет — контрастный душ. На кухне утренний стакан свежей родниковой воды запускает организм, а настенный хронометр делится информацией: шесть часов двенадцать минут, семнадцатое августа две тысячи двадцать шестого года. Удивительно: дожил-таки, круг замкнулся.

Натягиваю спортивный костюм и кроссовки, застёгиваю на запястье видеофон и выскакиваю на лестничный марш. Впереди — получасовая пробежка, а дальше план мероприятий на день до самого вечера. Кстати, сегодня ещё и заседание Политбюро.

Влажная беговая дорожка вдоль тротуара уже встречает утренних бегунов — не я один такой фанат. Улыбающиеся лица и приветствия делают мою ежедневную пробежку атмосфернее. Бегу и легонько прощупываю сознание встреченных по пути. Всё чисто и весьма позитивно. В стабильном обществе и люди всегда в хорошем и благодушном настроении.

Итак, что мы имеем на сегодняшний день? Нет, вы только вдумайтесь: Советский Союз — первая экономика мира! Не Америка, не Европа, а мы. Те самые, кого тридцать с лишним лет назад списывали со счетов. А теперь мы в паре с братским Китаем оставили позади всех — включая этих, с позволения сказать, «непотопляемых» англосаксов, которые когда-то мнили себя хозяевами планеты. И самое поразительное: моя карьера в партийной верхушке оказалась для этого одним из главных рычагов. Подумать только — я, простой парень из провинциального города, стал одним из тех, кто переписал историю. Смешно? Немного. Но чёрт возьми, приятно!

Во-вторых, — и это, пожалуй, отдельный повод для гордости, — именно моё непосредственное участие в международных переговорах девяносто третьего года сделало возможным то, что до сих пор считается чудом дипломатии. Поэтапное, но неумолимое ядерное разоружение. Не на бумаге, не в громких декларациях, а на деле. Мой, весьма «скромный» дар убеждения — умение смотреть людям в глаза и заставлять их видеть правду, мою правду — позволил методично обнулить ракетно-ядерные потенциалы всех шести стран пресловутого «ядерного клуба», а также псевдобезъядерное еврейское государство. Сначала с нами согласились, потом — подчинились, а в итоге — сами не заметили, как избавились от боеголовок, будто от балласта. И мир, затаив дыхание, выдохнул, а часы судного дня отмотали время назад. Впервые за десятилетия.

В-третьих, пункт, который вбирает в себя столько событий, что хватило бы на десяток томов мемуаров. Но если отжать воду — суть проста и грандиозна: моей Родине больше ничего не угрожает. Почти ничего. Той самой стране, которую в девяносто первом, словно облезлый товар на распродаже, собирались пустить с молотка, теперь никто не смеет даже косо взглянуть в её сторону. Первое в мире пролетарское государство налилось такими мускулами, что оказалось в силах наконец воплотить то, о чём первые большевики грезили, глядя в прокуренный потолок ссыльных изб, — мировую социалистическую революцию. Да, мы скоро сделаем это. И всё это время я стоял у руля, когда лодка истории разворачивалась.

А я сам? Я же скромно устроился в тиши кабинетов ЦК, на должности Председателя Центральной ревизионной комиссии. Не самая публичная фигура, согласен, зато — ключевая. Никто не орёт «ура», когда я вхожу в зал, но, когда я выхожу — переделывают планы. В свои пятьдесят семь я всё ещё в игре и прикидываю: ещё пяток лет у меня точно есть. И если не сбавлять темпа, можно успеть ещё немало такого, о чём потомки прочитают в учебниках. А тогда давно, сразу после переноса, просто хотелось заняться тихой коммерцией, ну или спекуляцией, как на это посмотреть. Не срослось, к счастью.

По утрам — бег трусцой. Ритуал, который давно перерос просто физкультуру. Пока ноги несут меня по утреннему парку, мысли, словно круги на воде, расходятся ровно, без суеты, и приоритеты выстраиваются сами. Мышцы в тонусе — стратегия тоже.

Правда, есть одна мелкая неприятность — моя, до зубного скрежета надоевшая, узнаваемость. Скрыться от неё невозможно, но я приспособился. Отвечаю на приветствия на автомате, улыбаюсь, киваю, а сам в это время мягко, словно лучом фонаря, сканирую сознание встречных. Я не параноик, я — ветеран невидимых битв. А привычка, знаете ли, вторая натура. И, как показала практика, первая линия обороны.

На обратном пути, высоко над головой, скользнул серебристый состав магнитоплана и накрыл меня плотным воздушным потоком. Вот он выскочил и тут же исчез между стен высоток.

По телу растекается бодрящее тепло. Влажный чистый воздух столицы вот уже семь лет не омрачается выхлопами двигателей внутреннего сгорания. Так же трусцой, в фойе парадной махнул сонному консьержу, вихрем залетел на четвёртый этаж и, напевая себе под нос: «Утро красит нежным цветом стены древнего Кремля», — вновь иду в душевую кабину. Ну люблю я воду, что со мной поделаешь. И квартиру эту очень люблю — не то, чтобы чем-то особым, три комнаты, кухня и столовая, главное, каких-то пять минут, и я на работе, на Старой площади. Время — самый ценный ресурс. Время — наше всё.

Выхожу из ванной, и утренняя фурия прямо в дверях обхватывает меня за шею и целует звонко в щёку притворно злясь,

— Ну ты снова убежал без меня. Я буду ревновать. Ромка, к кому ты бегал спозаранку, колись!

— Девочка моя — слегка отстранившись и обхватив Оксану, за её всё ещё крепкие округлости пониже спины — Ты так сладко спала, что будить тебя было выше моих сил. Завтра вместе побежим. — и чмокаю её в переносицу. —Да, и что у нас на завтрак? Дай попробую угадать…—делано задумываюсь.

— А что тут гадать? Твоя любимая овсянка и козий сыр. — подмигивает она и продолжает уже вопросом — ты сегодня допоздна?

— Ну это от товарищей зависит. Как проголосуем. Сегодня есть что обсудить. — она в ответ усмехается и прямо в цвет мне

— А что тут обсуждать, то? Как ты решишь, так они и примут. — и уже смеясь — Первый среди равных, да Роман Владимирович?

Да, Оксана узнала о моей удивительной особенности едва ли не сразу по приезде в родной город, в конце августа девяносто первого. В памяти всплыл флешбэк: проснувшись утром следующего дня и обработав рану в ванной, я вернулся в постель, и Оксана, не сдерживаясь больше, набросилась на меня голодной тигрицей. Честно, я не сопротивлялся ни секунды — скучал по ней невероятно. И после скачки, не дождавшись, когда я её догоню, она рухнула, мелко дрожа, мне на грудь, забыв о моей сквозной и незажившей неприятности, что разом вернуло меня к действительности. Я скривился, едва не прикусив губу. Оксана ойкнула, перевалилась на моё правое плечо и замерла, продолжая удерживать меня тем самым за то самое… И в этот момент я выплеснул в неё всё, что накопилось за последние дни. Тогда мы и зачали Ольгу. А Олег родился гораздо позже, когда мы уже не ждали.

— Ромочка! Пожалуйста! Ответь мне! — после паузы — видимо, осознав, что сейчас произошло (мы ведь не предохранялись)…

— Кто ты? — Она снова поднялась в позу наездницы и рассматривала меня сверху, прищурившись и улыбаясь. Но по дрожащим губам было очевидно: вопрос задаёт совершенно серьёзно, очень ждёт и при этом боится того, что услышит. Наивной девочкой Оксана не была.

Я долго, снизу вверх осматривал её — вспотевшую, колышущуюся грудь, капельки пота над ключицами, эти глубокие, потрясающие озёра глаз, румяные от утренней услады щёки — и, принял для себя то единственное решение. Я всё ей рассказал, ну или почти всё. Даже о том, что где-то в будущем бесследно исчезла вся моя семья из 2026 года. А мои мальчики остались лишь в моей памяти. Во всяком случае, я так думал сам. Но что осталось в самой потаённой комнате моего сознания — так это вопрос: кто в кого первым влюбился и что на самом деле послужило стимулом, а точнее — катализатором наших отношений.

Настроение было отменным. Мы позавтракали, смеясь и делясь свежими мыслями. В разговоре Оксана подняла важную тему: о гостях, которых ждать вечером. Оказывается, вчера общалась с дочкой.

— Вечером Ольга с Сашей и Семёном обещала заехать. А если Олег освободится, то он тоже подтянется. А то потом снова на три месяца улетит на учения, когда я его увижу? А Ольга говорит, что тебе не дозвониться, вот собственной персоной и пожалует, пока в Ирак на свои раскопки не улетела снова, — она отставила полупустой стакан с апельсиновым соком и внимательно заглянула мне в глаза: — Ты же до девяти вечера управишься?

— Я тоже по ним соскучился, буду. Хоть на внука посмотрю, а то мы с ним только по видеофону болтаем. Если чуть и задержусь, то не по своей вине. — выдаю не задумываясь. На что Ксюша произност, определённо, заготовленную фразу.

— А кто же тебя остановит? — Ксюша замерла на секунду, и в её голосе проскользнуло что-то древнее, даже жреческое. — Ты же и причина, ты и закон для всех.

Я промолчал, отвернулся в окно. Потому что она была права. В этом мире — новом, выстроенном заново моими руками и моим даром — я стал тем, кого любили и ненавидели. Негласным царём. Теневой совестью. Архитектором реальности. Я не носил короны, но каждый мой кивок менял судьбы Родины и не только. Я не издавал указов, но ни один закон не принимался без моего молчаливого «да». Или, как сказал бы кто-то из классиков: «Я стал своим собственным провидением». Но и провидению, знаете ли, несладко. Оно всегда в ответе за всё. А за всё — это за жизни людей, за слёзы, за будущее дочери и сына… за тех мальчиков, которых я никогда не обниму.

— Ты права, моя Прелесть. Буду вовремя. Но я всего один звонок от Ольги пропустил. Пусть не драматизирует. — Я поднялся и, уже на пути в гардеробную, бросил: — Спасибо повару и за компанию. Я тебя люблю, Ксю.

Утренняя свежесть улицы наполнила лёгкие. Меня сопровождал приставленный чекист — с трудом отбиваюсь от этой опции на пробежках. В машине сегодня я тоже не нуждался: идти-то всего ничего. Не то чтобы я хотел быть ближе к народу — в этом не было никакой необходимости. Я и был, по сути, народом, если иметь в виду, что я слышал голос и чаяния каждого напрямую. И для этого со мной даже не надо было говорить. Удобно, правда?

Вот и мой кабинет. Узнать в нём рабочее место блюстителя вряд ли удалось бы — слишком многое изменилось с начала девяностых. СССР не про консерватизм, прогресс должен быть во всём. Отсюда и стиль: свой, удобный, утилитарный и без показной роскоши.

Вместо массивной стены — лёгкая стеклянная перегородка. За ней стол из цельного дубового слэба, тёплого, живого, с едва заметной природной трещиной. На нём — тонкий полупрозрачный экран регистратора, почти не занимающий места. Ни бумаг, ни папок, всё необходимое спрятано за скрытыми фальшпанелями в стенах. Минимализм, доведённый до аскезы. И только большое окно — во всю стену — открывает вид на Москву, которую я когда-то защитил, а потом перестроил. Оно здесь главное. Напоминает, ради чего всё это.

Меня встречает референт — молодой, подтянутый парень в очках тонкой оправы, серый костюм сидит на нём безупречно. Держится уверенно, без суеты. Не стал искушать судьбу и брать помощником девушку, у Ксюши могли бы возникнуть вопросы. Мысленно усмехаюсь и ловлю себя на старой, как мир, дилемме: любовь равна ревности — или ревность просто дополняет любовь, как специя к основному блюду? Без неё вроде и пресно, а переборщишь — есть невозможно. Впрочем, Ксюша давно научилась дозировать эту приправу виртуозно. За тридцать пять лет брака можно освоить любое кулинарное искусство.

— Роман Владимирович, в девять представление нового министра внутренних дел, потом встреча с руководителем Директории микроэлектроники в центральном офисе… — Я перебил:

— Ярослав, я прочёл сообщение. Лучше скажи: ты ознакомился с отчётом по нефтянке? Мне нужна выжимка из доклада. Только суть.

— Да, шеф. Всё уже в вашем регистраторе. — и произвольно махнул рукой в сторону кабинета.

Проходя по приёмной, взглянул в зеркало — синие глаза слегка светились. Уже не тот двадцатидвухлетний пацан, но ещё далеко не дед. Хотя Ольга уже и наградила этим почётным титулом.

Разбор отчёта порадовал: общемировые затраты на добычу углеводородов ощутимо подросли по итогам двух кварталов. Западные страны уже давно сотрясают нефтяные кризисы, а наши арабские друзья не слишком им помогают в решении их головняков. Что ж, дополнительный козырь в завершающей битве за построение единого справедливого общества.

Проблема в расширении моего влияния была очевидна: мне активно противодействовал незримый противник — своими консультациями, влиянием, перестановками в элите западных оппонентов. И это точно были усилия моих давних знакомцев. Должен же существовать способ выявить их — непосредственных, ключевых игроков в этом противостоянии. Работа Службы внешней разведки давала определённый результат, но пока что недостаточный. Мои наезды под разными личинами в стан врага натыкались на крайне жёсткое сопротивление. Помнится, на сессии Генеральной ассамблеи ООН, когда я выходил из здания офиса, я даже получил очередную пулю. Повезло, что чекисты уговорили надеть броник под одежду, и всё обошлось поломанными рёбрами. Но это же, блядь, больно, замечу я вам.

Сработал видеофон, подношу руку к лицу. «Здрасте-мордасти». Внук.

— Деда, привет. Чё, ты как? Мы сегодня у тебя. Ты ждёшь? — взрослый совсем, уже четырнадцать. Точно чего-то хочет, но сейчас сам всё выдаст, затем и набрал.

— Да, мой хороший. Я тебя всегда жду. Какие у тебя успехи? — на что он выдаёт без запинки:

— Мы с ребятами строим в учцентре квадролёт, а нам не дают его пилотировать, представляешь? Дистанционно уже испытали, всё Ок. Надо же самим. Мы ничего нового не придумали, мы всего лишь поменяли алгоритмы управления. Ты же один меня понимаешь, скажи им.

— Семён, идея отличная, но риск не оправдан. Вечером обсудим. Я даже знаю, кто собрался в первый полёт. — хмыкаю я.

— Дед, всё будет тип-топ. Ты же меня знаешь. — отвечает непоседа.

— Знаю, и очень даже хорошо. Помню, как ты втихую собрал с приятелем дельтаплан и чудом выжил после падения с Башни Ильича.

— Да там мы не рассчитали ветер и турбулентную воздушную подушку… — сбивчиво оправдался внук.

— Так, Семён. Всё вечером. Обнимаю и отключаюсь. Дела. — Махнул ему ладонью на прощанье. На что он кисло улыбнулся и отключился.

Откидываюсь в кресле. Внук — сорвиголова, весь в меня. И проблемы у него такие же: то дельтаплан, то квадролёт. Хорошо, хоть не спрашивает, где я был в девяносто первом.

На экране регистратора вспыхнула метка вызова. Отвечаю.

— Роман Владимирович, добрейшего, есть минутка? — приветствует меня Председатель КГБ Митрофанов Виктор Павлович.

— И тебе не хворать, Палыч. Для тебя всегда свободен. Есть новости по объекту?

— Ты, как всегда, зришь в корень. Есть. Мне кажется, тебе лучше на это взглянуть самому. — Он отправляет файл. — Открываю сообщение.

— Рассказывай. — Кручу картинку. — Очень интересно.

Вращаю изображение со всех сторон: металлический приплюснутый купол, встроенный в скальный массив. Но то, что вижу, не становится для меня неожиданностью — я сам дал задание на поиск.

— Если вкратце, — продолжает Митрофанов, — этот механизм не имеет аналогов. Устройство каким-то образом влияет на гравитацию, источник энергии пока не ясен. Радиационный фон на пределе нормы. Со слов исследователей, сейчас система в режиме сна, но подаёт определённые признаки — повторяющиеся с заданной частотой колебания фона. Присутствия и следов операторов не выявлено. Эксперты предлагают, как версию… только не смейся… машину времени.

Я мысленно усмехаюсь. А почему и нет. Если устройство меняет гравитацию, значит, оно может искривлять и пространство-время. Как чёрная дыра, но в миниатюре. Общая теория относительности — это ещё сто лет назад подтвердила: массивные тела искривляют время. А если создать управляемую воронку… Технологии будущего оседлали гравитационное поле, что и позволяет синеглазым совершать скачки во времени. Кристалл Генри, его жетон — возможно, абонемент на временной переход. Я так и не опробовал этого за тридцать пять лет, хотя перелопатил сотни документов и привлёк передовых специалистов. Нынешние учёные пока не доросли до всего.

И вот попались, которые кусались, внутренне порадовался я. В начале года я был с рабочим визитом на Алтае. Пролетали над ущельем Че-Чкыш, вдоль каньона, по река Чибит. Я почувствовал каждой клеточкой знакомое присутствие синеглазых. Дал команду на разворот, и мы ещё полчаса кружили над тем местом, где меня «торкнуло». Ничего сверху — обычный ландшафт: горная гряда, рассечённая шрамом ущелья с речушкой на дне. Но я велел пилоту поставить отметку. И вот — нашли.

Палыч, видимо, заметил, что я задумался, и замолчал.

— Продолжай, — подбодрил я. — Есть что-то необычное?

— Ты так спрашиваешь, будто это вообще обычное дело, — удивляется он. — Ты откуда узнал, что мы там найдём?

— У меня есть оперативный источник, Виктор Павлович. В своё время ты о нём узнаешь. — отрезаю я. — Демонтаж возможен?

— Пока разбираемся. Другой информации нет. Вот, хотел доложить о находке. Искали что-то — нашли это. Странно. Тебе не кажется?

— Не кажется, Палыч. — Я смотрю на скан купола. — Значит так: усилить охрану и наблюдение. Мне нужно подумать.

— Не разбирать пока? — начинает было Митрофанов.

— А зачем? Искали иголку в стоге сена, а нашли мину, — перебиваю я. — Теперь будем разминировать. И порекомендуй мне физика-теоретика, который не побоится назвать чёрное чёрным. Лучше из тех, кто работал с гравитационными аномалиями.

— Есть, — кивнул председатель КГБ и отключился.

А я остался сидеть, глядя на потухший экран. Ущелье Че-Чкыш. Место, где, по легендам, обитают духи. Немного ознакомился в общих чертах. Теперь там этот купол, возможно искривляющий время.

Возможно, синеглазые не только шпионят извне — они построили базу в нашем подбрюшье. Или временные ворота. А нашли мы пока что одни объект и то случайно. Прямо под носом. Почему я решил, что это их богадельня? Так это пока что чутьё. За тридцать пять лет я научился чувствовать их присутствие. Что ж, тем интереснее будет с ними поговорить, когда мы встретимся вновь.

Вошёл Ярослав.

— Роман Владимирович, генерал Иванов ждёт аудиенции в приёмной. Не стал вас беспокоить, пока вы не закончили разговор.

— Приглашай. Надеюсь, я не долго заставил его ждать — будущий министр, как никак. — Я хмыкнул, но про себя подумал: «Или нет».

Через несколько секунд дверь открылась. Явился статный, даже спортивный мужчина, сорока лет с небольшим, в погонах генерал-лейтенанта МВД. Глаза умные, цепкие, волосы короткие, с проседью, подстрижены на армейский манер.

Встаю, жму руку и при этом безцеремонно, по-деловому вваливаюсь в его сознание. Так-с, что тут у нас, товарищ?

— Доброго утра, Пётр Алексеевич. Чай, кофе, Боржоми? — продолжаю методично осматривать содержимое его мыслей и эмоций. Что мы тут имеем: спокоен, уверен, интеллект на уровне, позволяющем ему занимать должность министра. Чёрных пятен нет — лишь какие-то детские психологические травмы: часто страдал от одноклассников. Ну что ж, у него был хороший стимул стать сильнее.

— От минералки не откажусь, Роман Владимирович. — Улыбка открытая, взгляд уверенный, не подобострастный. Хорошо. Наш человек. Честно признаться, я проштудировал его личное дело загодя и отдал предварительное добро на это назначение. Разливаю по стаканам природный дар Грузинской ССР. Мои правила распространились на всех членов партии: никаких прислуг, никаких «принеси-подай». Можешь сам — сделай. И этот пример распространился на всю сферу жизнедеятельности. Коммунистическая Партия — не элита. «Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи».

— Как сын? По вашим стопам пошёл? — у меня была вся инфа о нём, стоило всего лишь поинтересоваться. Я знал, что он ответит, знал, как обстоит процесс поступления его сына в профильный вуз. Но изобразить интерес и участие — это уже половина успеха в подборе единомышленников.

— Да, у него сейчас идёт сдача экзаменов, справится. Как раз у меня есть предложения для более качественного подбора сотрудников в органы. — тут же предложил новоявленный министр.

— Замечательно. Пришлите мне электронкой, ознакомлюсь. И вот первое партийное поручение для вас товарищ Иванов — усилить контроль за дисциплиной, прежде всего в республиканских аппаратах. Сами знаете, местный колорит часто окрашивает ваших коллег в не очень хорошем цвете. Борьба с любыми проявлениями кумовства и южного разгильдяйства — спуску не давать. Используйте свою власть в полной мере. — Говоря это, даю чёткую установку: «Исполнять и подчиняться». При этом замечаю, как расширились зрачки генерала, а взгляд застыл. Вот товарищ и прошёл прошивку. А что делать? Человеческий фактор требует непрерывного контроля.

Дополнительно, мы обсудили кадровые вопросы и назначения в его структуре. Между тем я пригладил сознание министра, придав ему дополнительной уверенности и целеустремлённости, и отпустил. Меня ждут в Директории микроэлектроники. Я курировал не всех, но многих. А за этими «ухарями» следил неотрывно. За ними — будущее страны.

Генерал вышел, и тут же явился референт с планшетом в руке.

— Роман Владимирович, это вам, ознакомиться в машине — для встречи в Директории.

— Спасибо, Ярослав. — с улыбкой бросаю ему. — Подготовь мне ещё инфу для сегодняшнего заседания и сбрось электронкой по «Вертушке». Думаю, я там быстро не закончу.

— Есть, шеф. — улыбнулся в ответ референт. Ярослав Плетнёв — исполнительный и целеустремлённый парнишка, к тому же вундеркинд. 12 классов закончил в пятнадцать лет, победитель олимпиад по физике, математике и химии. МГУ с красным дипломом. Трудоголик и идейный коммунист. Далеко пойдёт.

Я отхлебнул боржоми — вода уже нагрелась, вкус стал плоским, как утренняя сводка новостей. За окном — Москва, которую я построил. Или перестроил. Или просто подтолкнул в нужную сторону, а она сама как-то выровнялась.

— Шеф, в отчёте из Директории есть нюанс. В целом, у них всё по плану, но...

— Но? — я поднял бровь.

— Они просят вашего личного разрешения на дополнительные испытания перед вводом в производство по нескольким позициям. Ну, вы знаете этих инженеров: им всегда мало.

Я усмехнулся.

— Ярослав, сейчас я ознакомлюсь лично, но если они ещё раз попросят «личного разрешения» на то, что должны делать по графику, я приеду вновь и проверю сам. С секундомером. И с плохим настроением.

Референт замялся, пытаясь понять, шучу я или нет. Я посмотрел на него поверх стакана.

— Шутка. — и лукаво ему подмигнув, продолжил — Но в каждой шутке, есть доля шутки.

Он облегчённо выдохнул и вышел. Я остался один, глядя на проплывающие за окном облака. «Тридцать пять лет назад я мечтал, чтобы мне подчинялись и верили, как пророку, кем собственно я и являлся. Теперь я мечтаю, чтобы меня оставили в покое хотя бы на час. Видимо, это и есть старость?.. Тьфу ты, какая нахер старость? Есть ещё порох в пороховницах. Ну-ка, что там у нас дальше по плану?»

Я поставил стакан, взялся за планшет и мысленно подбодрил себя:

«Что сидишь? Вперёд.»

Глава 2

Во внутреннем дворе ожидает правительственный ЗИЛ — опять же, не смог отбрыкаться от этого пафоса, товарищи настояли. К тому же мы научились строить красивые автомобили, чёрт возьми, и не только для руководящего состава. Машина снаружи напоминает вытянутую каплю ртути. Внутри — надёжный бронированный салон, комфортный, хотя и аскетичный с виду, с закрытой космической связью — той самой «Вертушкой». Кроме водителя, со мной двое сотрудников сопровождения из Девятого управления, вооружённых короткоствольными автоматами.

Внутренний периметр столицы практически полностью исключал возможность терактов, но за её пределами ситуация была иной. Участились нападения на сотрудников центрального аппарата, видных учёных и преподавателей ведущих университетов. Организовывали их агенты Западного Альянса. Чувствуя свою скорую погибель, «буржуи» всеми путями пытаются навредить нашей всепоглощающей мощи. Но покуда я жив — у них точно не выйдет.

Пока ехали, прокрутил в планшете сводки по микроэлектронике: новые разработки Директории, показатели по исполнению краткосрочного плана. За бронированным стеклом — ровные газоны, которым позавидуют элитные гольф-клубы, сверкающие улицы, высотки из стекла и бетона, безупречных пропорций. Именно таким мне представлялся этот город в девяностых, когда всё только начиналось. Я откинулся в кресле, глядя на проплывающие дома, и чувствовал, как снова подступает знакомая усталость, та, что копится годами: когда каждый шаг на виду, и каждая ошибка стоит слишком дорого.