Бросая кости: Ведьма в объятиях Тьмы

Каосу лежала в кровати. Настоящей, мягкой, с горой подушек и пушистым одеялом, от которого исходило ровное, ласковое тепло. Простыни пахли лавандой — или чем-то похожим, — и это было так непривычно после запаха собственного страха, которым пропиталась её одежда за дни бесконечной гонки.

На прикроватном столике стоял резной подсвечник с оплывшей свечой, кружка с ещё тёплым отваром и лежала маленькая записка, на которой округлым кошачьим почерком было выведено: «Проснёшься — позови. Я рядом. Матильда».

Каосу попыталась пошевелиться — и едва не застонала.

Первое, что она ощутила — странную лёгкость. Не ту, здоровую, а пустую, зыбкую, словно тело стало чужим и непослушным. Когда она попыталась согнуть руку, мышцы отозвались не болью даже — судорогой. Резкой, жёсткой, выкручивающей. Икры свело так, что пришлось закусить губу, чтобы не закричать. Спина, шея, плечи — каждая мышца, которая днями напролёт была напряжена до предела, теперь отказывалась расслабляться. Они задеревенели, превратились в камень, и даже лёгкое движение заставляло их протестовать мелкой, противной дрожью.

Руки оказались плотно забинтованы — мягкой тканью, пропитанной чем-то пахучим. Под повязками саднило. Каосу смутно помнила, как цеплялась за шипы, как царапала корни, как впивалась ногтями в кору деревьев, чтобы не упасть, не закричать, не выдать себя. Теперь эти раны заживали, но под тканью всё зудело и пульсировало — лечащаяся боль, не та, что рвёт изнутри, а та, что говорит: «Я прохожу. Я заживаю. Ты жива».

Она осторожно, очень медленно попыталась сесть.

Мир качнулся. Комната поплыла перед глазами, и Каосу пришлось зажмуриться и схватиться за край кровати, чтобы не упасть обратно. Вестибулярный аппарат сбился напрочь: после дней непрерывного движения, когда тело было в постоянной готовности бежать, резкая остановка и покой вызвали что-то похожее на морскую болезнь.

И самое странное — пустота в желудке. Не голод даже, а именно пустота. Такое чувство, будто желудок ссохся, сжался в кулак и забыл, что вообще умеет принимать пищу. Лёгкая тошнота подкатывала к горлу при одной мысли о еде, хотя где-то глубоко внутри сидел звериный, первобытный голод, который требовал: «жри, жри, жри».

— Очнулась наконец, — раздался тихий, мурлыкающий голос, и скрипнуло кресло.

Каосу с трудом повернула голову. В кресле у камина — она только сейчас заметила, что в комнате есть настоящий маленький камин, в котором уютно потрескивали дрова, — сидела та самая белая кошечка. Матильда. Она держала в лапках вязание — крошечные носочки, судя по всему, для котят, — и смотрела на Каосу с выражением безграничной материнской заботы.

— Тише-тише-тише! — всплеснула она лапками, мгновенно оказываясь рядом. — Куда собралась? Геройствовать? Нагеройствовалась уже, лежи.

Она ловко, несмотря на кошачьи лапки, подложила подушки и мягко, но настойчиво вернула девушку в полулежачее положение.

— Ты спала пять дней, деточка, — сообщила она, поправляя бинты на руках Каосу и довольно принюхиваясь. — Баст сказал, что это нормально. Что организму нужно время, чтобы переварить весь тот ужас, через который ты прошла. А я сказала — организму нужно тепло, покой и сытный бульон. И оказалась права. Как всегда.

— Пять дней... — хрипло повторила Каосу. Голос звучал чужеродно, словно она не пользовалась им годы.

— Ты даже не представляешь, в каком состоянии я тебя получила, — продолжала Матильда, качая головой. — Баст притащил — а у тебя раны от шипов гноятся, мышцы сведены так, что я думала, они никогда не расслабятся. Первые два дня я только и делала, что меняла примочки и втирала мази. Руки до сих пор болят от растираний, между прочим. Хотя, — она задумчиво посмотрела на свои лапки, — у меня лапки. Ими вообще сложно.

Она вспорхнула на стул, взяла с прикроватного столика кружку с отваром и протянула Каосу.

— Пей. Маленькими глотками. Не торопись, — строго сказала она. — Твой желудок сейчас как сморщенный листок. Если наброситься на еду, будет очень плохо. Люди в вашем мире даже умирали от этого — наедались после голода, и внутренности не выдерживали. Так что слушайся меня, договорились?

Каосу послушно взяла кружку. Отвар был тёплым, чуть сладковатым, с мятной свежестью и послевкусием чего-то, напоминающего детство — хотя она не помнила, чтобы в детстве пила что-то подобное. Она пила маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается внутри, не вызывая тошноты, а наоборот — успокаивая, уговаривая желудок вспомнить, что он умеет работать.

— Сейчас ты будешь есть только жидкое, — продолжала Матильда деловито, усаживаясь на край кровати. — Бульоны, отвары, кисель. Немного, но часто. Сегодня — каждый час по несколько глотков. Завтра — чуть больше. Через три дня попробуем что-то мягкое. Каша там, разваренные овощи. А через неделю — если будешь хорошо себя вести и не пытаться вставать раньше времени — получишь рыбный пирог.

Она хитро прищурилась.

— Наш повар, кстати, Грей, готовит божественно. Даже люди едят и не морщатся, хотя, казалось бы, кошачья кухня.

Каосу допила отвар и почувствовала, как веки тяжелеют. Организм требовал сна, настойчиво, как дитя требует молока. Но прежде чем провалиться в темноту, она успела прошептать:

— Спасибо, Матильда...

— Спи, деточка, — мурлыкнула та в ответ. — Я посторожу.

***

Сны приходили к ней обрывками.

Она снова стояла в саду — в том самом, настоящем, где пахло мокрой землёй и яблоками. Солнце пробивалось сквозь листву тёплыми пятнами, трава щекотала босые ноги, а ветер ласково перебирал волосы. Где-то рядом смеялся Клаус — его смех она узнала бы из тысячи, даже сквозь самую непроглядную тьму.

— Догоняй! — крикнул он, и его фигура мелькнула между яблонь.

Каосу побежала, смеясь, чувствуя, как лёгкость переполняет тело, как сердце бьётся ровно и сильно. Она бежала и бежала, но Клаус не приближался. Его смех звучал всё дальше, всё тише, растворяясь в шелесте листвы.

— Клаус! — позвала она. — Подожди!

Тишина.

Сад почернел. Яблони превратились в иссохшие скелеты, трава осыпалась пеплом, а небо затянуло багровым, больным закатом. Из-под земли полезли корни — чёрные, скользкие, они обвивали её щиколотки, поднимались выше, сдавливая грудь, лишая дыхания.

— КЛАУС!

Она закричала, но крик утонул в шипении, которое заполнило всё вокруг. Из темноты выступила фигура — огромная, бесформенная, с глазами, горящими белым огнём. В руке оно сжимало нечто длинное, острое, смертоносное — и коса, и лопата, и жало гигантского насекомого одновременно.

— Попалась, — прошелестел Садовник. — Ты всегда будешь попадаться. Бесконечно. Снова и снова.

Он занёс оружие над её головой.

И в этот миг что-то тёплое коснулось её руки.

— Тсс-сс-сс, — раздался тихий, мурлыкающий голос. — Тише, маленькая. Это только сон. Ты в безопасности.

Каосу распахнула глаза, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле, рубашка прилипла к телу от пота, и она не сразу поняла, где находится. Комната. Камин. Свечи. Кровать.

Рядом с ней, на подушке, сидел Баст.

Чёрный кот смотрел на неё своими зелёными глазами, и в их глубине светилось что-то тёплое, почти человеческое. Одну лапу он держал на её руке — и от этого прикосновения исходило удивительное спокойствие, словно он умел передавать своё тепло через шерсть.

— Приснилось? — спросил он негромко. — Садовник?

Каосу кивнула, не в силах говорить. Горло сдавило спазмом.

Баст легко, почти невесомо, перебрался ближе и устроился у её плеча, продолжая держать лапу на её руке.

— Он будет сниться долго, — сказал он буднично. — Это нормально. Ты бежала от него слишком долго, чтобы забыть за пять дней. Но с каждым разом кошмары будут тише. Слабее. А потом и вовсе перестанут.

Он помолчал, а потом добавил чуть насмешливо:

— Я, конечно, не Матильда, обниматься не мастак. Но если надо посидеть рядом и помурчать — я умею. Коты вообще хорошо мурчат. Лечебное дело.

И правда — из его груди донёсся ровный, убаюкивающий звук. Мурлыканье разливалось по комнате тёплой волной, проникало в грудную клетку, успокаивало разогнавшееся сердце.

Каосу смотрела на него и вдруг поймала себя на странной мысли.

Он напоминал сразу двоих.

Когда Баст говорил — с этой его вечной насмешливой искоркой в глазах, с лёгкостью, с которой он находил слова даже в самый страшный момент, — она вспоминала Джошуа. Такой же проворный ум, такая же острота, такое же умение превратить ужас в нечто, над чем можно посмеяться.

А когда он сидел вот так, рядом, молчаливый и тёплый, когда в его зелёных глазах загоралась забота, когда он протягивал лапу — просто чтобы она знала, что не одна, — это был Клаус. Её Клаус. Тот самый, ради которого она умерла.

— Баст, — прошептала Каосу.

— М-р-р?

— Ты... ты очень похож на двоих моих самых дорогих людей.

Кот склонил голову набок, и на его морде появилось выражение, которое у людей называется улыбкой.

— Надеюсь, хороших людей?

— Самых лучших.

— Тогда я польщён, — он слегка коснулся носом её плеча. — А теперь спи. Я посижу рядом. Если Садовник опять явится, я его укушу. У меня, между прочим, острые зубы.

Каосу улыбнулась сквозь слёзы, которые навернулись на глаза неизвестно отчего — то ли от кошмара, то ли от этой странной, невозможной нежности, которую дарил ей чёрный кот в чужом мире.

— Спасибо, Баст.

— Не за что, — мурлыкнул он в ответ. — Ты теперь наша. Мы своих не бросаем.

Она закрыла глаза, чувствуя рядом тёплое пушистое тело и слушая ровное мурлыканье. Кошмар отступал, таял, не в силах пробиться сквозь эту живую защиту.

И впервые за долгое время Каосу спала спокойно.

***

Спустя три дня Каосу уже могла сидеть в кровати без помощи подушек. Ноги всё ещё дрожали, когда она пыталась встать, но Матильда разрешила — под присмотром — доходить до кресла у камина.

Баст заходил каждый день.

Он появлялся всегда неожиданно — то с книгой в зубах («Тебе скучно, я знаю, почитай»), то с чашкой отвара, которую ловко нёс, не проливая ни капли, то просто так — садился на подоконник и рассказывал истории про Подземное Королевство. Про то, как коты воюют с мышами дипломатически («Мыши умные, с ними можно договориться»), про библиотеку, где собраны книги со всех миров, про старые времена, когда Королевство было больше.

— Баст, у тебя своих дел нет? — спросила как-то Каосу, когда он в четвёртый раз за день притащил ей плед («Матильда сказала, ты мёрзнешь»).

— Есть, — невозмутимо ответил кот, укладывая плед ей на колени. — Но ты важнее.

И сказано это было таким тоном, что Каосу почудилось — она ослышалась. Но Баст уже отвернулся и делал вид, что рассматривает узор на занавесках.

— Ты... ты заботишься обо мне, — растерянно сказала она.

— Конечно, — фыркнул он, не оборачиваясь. — Ты наша гостья. А гостей положено опекать. Это закон Подземья.

— Но ты делаешь больше, чем просто...

— Каосу, — перебил он, и в его голосе вдруг пропала обычная насмешливость. — Ты умерла. Ты бежала от самой страшной твари в этом мире несколько дней. И ты всё ещё думаешь о том, чтобы вернуться к тому, кого любишь. Ты заслуживаешь того, чтобы кто-то заботился о тебе. Хотя бы немного.

Он повернулся к ней, и в его зелёных глазах плескалась такая глубина, что Каосу на мгновение забыла, как дышать - взгляд показался ей слишком знаком.

— Позволь нам. Ладно?

Она кивнула, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

Баст улыбнулся по-кошачьи и спрыгнул с подоконника.

— Вот и договорились. А теперь спи. Матильда придёт через час с бульоном. И если ты не будешь спать, она меня убьёт. А я ещё слишком молод и прекрасен, чтобы погибать от лап разъярённой белой кошки.

И исчез за дверью, оставив Каосу с улыбкой на лице и теплом в груди.

***

Однажды, когда Матильда меняла ей повязки, Каосу заметила, что кошка двигается чуть медленнее обычного, а в её глазах застыла какая-то тень.

— Матильда, — осторожно спросила она. — Что-то случилось?

Белая кошка вздрогнула, словно очнулась от глубоких мыслей, и покачала головой:

— Нет-нет, деточка, всё хорошо. Просто... ты знаешь, иногда я смотрю на тебя и вижу кое-что знакомое... — её большие глаза наполнились такой глубиной, от которого могло защемить сердце даже у самого черствого существа.

— Что именно?

Матильда помолчала, аккуратно завязывая бинт, а потом тихо сказала:

— У меня была дочка. Сирень. Такая же светлая, как ты. И такая же упрямая.

Каосу замерла.

— Была?

— Есть, — твёрдо поправила Матильда. — Я верю, что она есть. Но она пропала. Несколько лун назад ушла на поверхность — хотела увидеть Сад, хоть я и запрещала. И не вернулась.

Голос кошки дрогнул, но она взяла себя в лапы.

— Мы искали. Баст водил поисковые отряды, но вылазки на поверхность... ты сама знаешь, что это такое. Садовник, розы, бесконечная охота. Мы не смогли найти её след.

Каосу сжала лапку Матильды в своей руке.

— Я найду её, — сказала она тихо, но твёрдо. — Когда выберусь отсюда, я найду Сирень.

Матильда подняла на неё глаза — влажные, но с искоркой надежды.

— Ты правда сделаешь это, деточка?

— Обещаю.

Кошка прижалась к её руке, и Каосу почувствовала, как та мелко дрожит.

— Только... только ты береги себя в первую очередь, слышишь? — прошептала Матильда. — Если ты погибнешь, спасая мою девочку, я себе этого не прощу. Обещай, что будешь осторожна.

— Обещаю, — повторила Каосу, и в этот момент что-то изменилось в воздухе. Словно сама судьба услышала её слова и взяла на заметку.

***

Две недели спустя Каосу впервые вышла за порог дома.

Матильда вела её под руку — насколько позволял рост — а Баст вышагивал сзади, нагруженный корзинками («Если идёте на рынок, надо пользоваться моментом, пока у вас есть бесплатная рабочая сила», — фыркнул он, когда Каосу предложила помочь).

Мир Подземного Королевства распахнулся перед ней, как страница из книги сказок.

Они вышли в огромный грот, потолок которого терялся где-то в темноте, но вместо звёзд там светились миллионы крошечных огоньков — светлячки, грибы, кристаллы, вплавленные в камень. Воздух был тёплым и влажным, пах травами и чем-то сладким.

Вдоль извилистых улочек, вымощенных разноцветной галькой, тянулись домики — причудливые, словно выросшие из земли. Одни были сложены из камня и мха, другие — из коры и дерева, третьи и вовсе казались огромными тыквами или грибами с прорезанными окошками. Крыши покрывала живая трава, а в палисадниках росли цветы, светящиеся мягким светом.

И повсюду были коты.

Они ходили на задних лапах, одетые в смешные жилеты и платья, тащили корзинки с покупками, сидели в кафе за крошечными столиками, пили чай и оживлённо обсуждали кошачьи новости. Рядом с ними сновали мыши — тоже одетые, тоже деловитые, но поглядывающие на котов с опаской и уважением.

— Торговый квартал, — пояснила Матильда, заметив её изумлённый взгляд. — Здесь коты и мыши заключили перемирие. Мыши торгуют сыром и тканями, коты — рыбой и вкусностями. Иногда даже дружат.

Они прошли мимо лавки, где мышь в полосатом фартуке раскладывала крошечные пирожные, мимо кота-булочника, который выставил на прилавок целую гору буханок размером с кулак, мимо старушки-кошки, продававшей вязаные носки всех цветов.

И тут Каосу увидела цветочную лавку.

Она стояла чуть на отшибе, вся увитая живыми растениями, и от неё исходило такое знакомое, такое родное тепло, что у девушки перехватило дыхание. Цветы здесь были не такие, как наверху — они светились, переливались, танцевали под невидимую музыку, — но это были цветы. Живые. Настоящие.

— Магическая лавка очень красивая из-за этих цветов, — шепнул Баст, заглядывая через плечо. — Хочешь посмотреть?

Каосу шагнула внутрь, сама не зная зачем. Просто рука потянулась к ближайшему горшку с нежно-голубыми колокольчиками, и она коснулась лепестков.

И её магия породила нечто прекрасное...

Колокольчики вспыхнули ярче, потянулись вверх, распуская новые бутоны прямо на глазах и начиная напевать приятную мелодию. Соседние цветы подхватили волну — розы налились алым, лилии засияли белым, а маленькие фиалки вдруг зацвели так густо, что горшок стал похож на фиолетовое облако с блестящими звездочками внутри.

— Ох! — выдохнула кошка-цветочница, появляясь из-за прилавка. — Кто здесь? Кто это сделал? — она сложила лапки вместе и с удивлением вздохнула, зачарованная красотой распустившихся цветов.

Каосу, словно боясь, отдёрнула руку, но было поздно. Цветочница — молодая полосатая кошка в переднике, усыпанном сухими лепестками — смотрела на неё круглыми глазами.

— Это вы? — прошептала она. — Вы Зелёная Ведьма, которая упала к нам с поверхности?

— Я... — Каосу запнулась. — Да. Наверное? — было трудно называть себя волшебницей, когда долгое время лежишь прикованной к постели и едва передвигаешься самостоятельно. Да и насколько она теперь похожа на ту Зеленую Ведьму, которой она была?..

— Наверное? — фыркнул Баст из-за спины. — Она самая. Просто скромная.

Но Каосу его не слушала. Она смотрела на свои руки.

Ногти. Те, что ещё вчера были чистыми и розовыми, теперь почернели у самых кончиков. Совсем чуть-чуть, тонкой каёмкой, словно их окунули в тушь.

— Баст... — тихо сказала она, протягивая руку.

Кот мгновенно оказался рядом. Он посмотрел на её пальцы, и в его глазах мелькнуло что-то — не страх, нет, скорее понимание.

— Тьма, — сказал он буднично. — Она в тебе. Она течёт в твоих жилах, ровно как и магия.

Каосу похолодела.

— Это... это плохо? — спросила она тихонечко, с осторожностью поглядывая на завороженную кошечку-цветочницу, которая подзывала других к своей лавке полюбоваться.

— Это опасно, — поправил Баст. — Но не смертельно. Ты можешь с этим жить. Главное — не давать ей волю.

Он нырнул в соседнюю лавку и через минуту вернулся с чем-то, зажатым в зубах. Это оказался маленький шарик — прозрачный, с золотистым свечением внутри.

— Держи, — сказал он, вкладывая шарик в её ладонь, но понимая, что такая технология была девушке явно незнакома, вновь схватил её лапой. — Смотри.

Он легонько подбросил шарик вверх, и тот завис прямо над головой Каосу, залив её мягким, тёплым светом. Тень под ногами съёжилась, прижалась к пяткам, перестала тянуться в стороны. Кот мягко коснулся шарика - и тот перестал светиться.

— Когда ты выйдешь на поверхность, тебе это пригодится, — объяснил Баст. — Там многие охотятся на тени — они связаны с душой. Если потеряешь тень, потеряешь себя. А свет падает так, чтобы держать тень при себе. Видишь? Она теперь всегда будет с тобой, куда бы ты ни пошла.

Он помолчал и добавил с привычной усмешкой:

— И ещё книжки в темноте читать сможешь. Удобно.

Каосу смотрела на парящий над головой шарик, на свою укоротившуюся тень, на почерневшие ногти, и чувствовала, как внутри поднимается странная смесь страха и благодарности.

— Спасибо, Баст, — сказала она тихо.

— Не за что, — мурлыкнул он. — Ты ж теперь наша.

***

Несколько дней спустя Каосу окрепла настолько, что могла ходить без посторонней помощи. Мышцы всё ещё ныли после долгой прогулки, но это была живая боль, та, что проходит после отдыха, а не та, что сводит судорогой по ночам.

Она знала, что скоро уйдёт.

Матильда чувствовала это. Баст чувствовал. И оба делали вид, что ничего не происходит, хотя Каосу замечала, как часто белая кошка задерживает на ней взгляд, а чёрный кот находит всё новые предлоги, чтобы забежать и просто посидеть рядом.

— Тебе нужно будет снаряжение, — сказала Матильда однажды утром, когда Каосу позавтракала кашей с мёдом. — Пошли. Я кое-что приготовила.

Она привела её в маленькую комнатку, заваленную коробками и свёртками, и извлекла оттуда сумку. Обычную с виду, холщовую, на длинном ремне, но так замечательно расшитая цветами — было видно, что узоры вышиты заботливой наученной рукой... то есть, лапкой белой кошечки.

— Это тебе, — сказала Матильда. — Сумка непростая. Кладёшь в неё что угодно, а тяжести не чувствуешь. Наши мастера делали.

Каосу взяла сумку и замерла. Похожая была у неё когда-то... Лорелей подарила. Но всё её вещи пропали, когда она попала в этот мир. "Интересно, как там моя учительница по магии?" — мелькнула мысль, от которой почему-то стало больно.

— Матильда... — голос дрогнул. — Спасибо.

— Не за что, деточка, — мягко сказала кошка. — Ты ещё не раз спасибо скажешь, когда по Саду бегать придётся с полной сумкой припасов.

В дверь постучали, и один из котов, поднявшись с кресла, открыл дверь и тепло кого-то поприветствовал. Каосу и Матильда выглянули из комнаты, когда их позвали.

На пороге стояла та самая цветочница с рынка. В лапках она держала нечто длинное, завёрнутое в ткань. Переминаясь с лапки на лапку, она покачивала головой в такт мелодии из радио. Поправив брошь на фартуке, она подняла глаза, услышав стук каблучков — и посмотрела на Каосу, подходя ближе.

— Я... я узнала, что Вы уходите, — сказала она, чуть смущаясь. — И подумала... вот.

Она развернула ткань, и Каосу ахнула.

Посох. Самый настоящий посох — из светлого дерева, чуть изогнутый, удобно лежащий в руке. И по всей его длине вились живые цветы — не нарисованные, а настоящие, растущие прямо из дерева. Мелкие, нежные, всех оттенков радуги.

— Я слышала, Вы — Зелёная Ведьма, — сказала цветочница, глядя на Каосу с надеждой. — Это правда?

— Да, — ласково ответила девушка. На её плечах лежит ответственность за поиск Сирени. Возвращении к Клаусу. Борьбе с Тьмой. Она не может не быть Зеленой Ведьмой, если она всё ещё жива, правильно?

Цветочница просияла.

— Вот, возьмите это. Мы все надеемся, что Ваш приход — знак. Знак того, что Тьма скоро будет свергнута. Этот посох использовал мой отец, когда пас кустобарашков... Он простой, не волшебный, — поспешно добавила она. — Но он покрылся цветами в тот день, когда Вы пришли в наше Подземье, недели назад. И когда Вы были в моей лавке, цветы наконец расцвели и засияли... Я сразу поняла — это всё для Вас. Возьмите. Он всегда поможет в пути, даже если это просто крепкая палочка с цветами.

Каосу с видимой благодарностью взяла посох, и тот словно бы согласно дрогнул в её руке. Цветы на нём качнулись, раскрылись чуть шире. И не успела она поблагодарить вслух, как кошечка одной лапкой остановила её, а второй порылась в широком кармане фартука.

— И ещё... Вот! — цветочница потянулась и надела на запястье Каосу браслет. Плетёный, из разноцветных ниток, с крошечными бусинами.

Каосу всмотрелась и узнала. Белая нить — Матильда. Чёрная — Баст. Пёстрая, полосатая — сама цветочница. А ещё там были золотые и серебряные нити, которые переливались, как звёзды, и... четыре цвета тех самых Звёзд, которые призвали её и её друзей в этот мир: зеленая, красная, золотая и розовая — нити были переплетены вместе.

— Это цвета тех, кто прислал Вас в наш мир, — тихо сказала цветочница. — Мы верим, что Вы принесете мир... Может мы даже вернемся на поверхность, а наш мир расцветет и снова объединится с миром Матери Природы...

Каосу прижала руку с браслетом к сердцу.

— Спасибо, — сказала она просто, но в это слово вместилось всё. — Я... Мы будем стараться вернуть мир в Сансару-Фелл.

Цветочница обняла её — насколько позволял рост — и замурчала. Громко, довольно, от всей души.

— Спасибо, что пришли к нам на помощь, — прошептала она. — Спасибо, что Вы есть.

А потом отстранилась, шмыгнула носом и убежала, оставив Каосу стоять с посохом в одной руке и сумкой в другой, глядя на разноцветный браслет и чувствуя, как внутри разрастается что-то тёплое и сильное.

Она не одна.

Даже здесь, в чужом мире, под вечными сумерками, среди котов и мышей, у неё появились те, кто верит. Те, кто ждёт. Те, кому она нужна.