Сорняк в саду

Скамейки в парке стояли под странными углами. Я знал почему: предупреждение нежелательного контакта. Эти углы рассчитывались алгоритмами так, чтобы снижать вероятность затяжных разговоров лицом к лицу.

На соседних скамейках сидели двое стариков. Один держал руки на трости и смотрел на закатное солнце. Другой в очках дополненной реальности прочитывал персонализированные новости.

— Освежающе сегодня, — произнёс первый, не поворачивая головы.

— Да. Оптимальная влажность, — отозвался второй, так же глядя в пустоту.

Не разговор — проверка связи. Я ещё здесь. Ты ещё здесь. Мы ещё существуем.

Я прошёл мимо, не замедляя шага. Это было нормально. Может быть, они незнакомы. А, может быть, пожилые люди просто устают от разговоров. Но парк вдруг показался слишком просторным для двух коротких фраз. Я нахмурился. Глупость. Влажность действительно была оптимальной.

Улица за парком выходила к торговому ряду. Я остановился перед витриной пункта «Алиментация №341». Стекло ожило, распознав мой профиль.

«Добрый вечер, Томас Мюллер. Вам рекомендовано для восстановления после стресса: напиток "Фокус-лайт"; магний в микродозе; протеиновый батончик "Восстановление"».

Рекомендация была точной. Система знала, что мне нужно, лучше меня.

Я уже хотел пройти дальше, когда взгляд зацепился за смутно узнаваемый фасад здания. И вдруг вспомнил магазин, что был здесь раньше.

«У Леона».

Не официальное название, кажется. Просто все так говорили.

Леон был мясником. Большой мужчина с красными руками. Белый фартук, который никогда не оставался белым дольше первого часа после открытия. В его магазине всегда пахло парным мясом, перцем, кровью, бумагой и холодильной камерой. С санитарной точки зрения — сомнительное место. С точки зрения логистики — катастрофа. Очереди, наличные, разговоры, непредсказуемый ассортимент.

Мама посылала меня туда по субботам. Я стоял в очереди, сжимал в руке бумажный список и боялся забыть, как правильно называется кусок, который нужно купить. Леон всегда делал вид, что сердится.

— Ну что, профессор, опять за маму отвечаешь?

Я краснел. Он смеялся. Заворачивал мясо в плотную бумагу и почти всегда добавлял что-то сверху: маленькую косточку для бульона, ломтик ветчины, кусок получше, чем мы просили. Потом наклонялся и говорил шёпотом:

— Только маме не говори, а то все захотят.

Я стоял перед идеальной витриной «Алиментации №341» и смотрел на своё отражение поверх меню персонализированных рационов.

Новый пункт был лучше. Объективно лучше: он снижал риски, экономил время, убирал пищевые отходы, работал без обмана, без очередей, без человеческой ошибки. Мясо доставляли дроны в контейнерах с калибровкой жирности по биометрии покупателя.

Никто никого не знал. Система всё знала за всех. Она была справедливее. Но почему же я скучаю по той очереди? Не по антисанитарии и чужим локтям. По возможности стоять среди людей, которые не были для тебя профилями. Просто людьми.

Мысль была нелепой и потому неприятной. Я отвернулся от витрины.

На перекрёстке группа подростков ждала зелёного сигнала — возвращались из школы, с рюкзаками на одном плече, с наушниками в ушах. У них были одинаковые школьные сумки с мягкими светоотражающими вставками, но каждый всё равно пытался отличаться: значок на ремне, цветная нить у запястья, рисунок на кроссовках. MINERVA такие отклонения не подавляла. Небольшая индивидуализация даже снижала скрытое напряжение.

Один из парней что-то сказал, и девочка рядом с ним вдруг рассмеялась. Смех был слишком громкий для этого вечера. Неровный. Почти некрасивый. Остальные тут же обернулись на неё.

Девочка тоже поняла. Прикрыла рот ладонью и уже через секунду улыбалась иначе — мягче, аккуратнее. Парень, который её рассмешил, наклонил голову, что-то сказал почти беззвучно. Она кивнула.

Они пошли через дорогу.

Я смотрел им вслед. Хорошая саморегуляция, отметил машинально. Я должен был запомнить это как пример успеха. Но почему-то запомнил первый смех. Именно тот неровный, сорвавшийся звук, который на секунду разрезал вечернюю гладкость.

И тогда — без видимой причины — из памяти всплыло воспоминание. Жара. Пыльная грунтовка за домом бабушки. Мои босые ноги, сбитые о камни, которые я перестал замечать после первого часа беготни. Дикий крик: «Па-а-ас!» Мяч летит в крапиву, и хохот — настоящий, до слёз, до боли в животе, до того, что приходится хвататься за колени, чтобы не упасть. Только тут я чувствую, что моё колено разбито, хотя не помню, когда успел упасть. Смахиваю пальцем кровь, слизываю её — сладковатую, тёплую — и снова бегу, потому что можно, потому что мир огромный, и ты в нём живой.

Я моргнул, прогоняя наваждение.

На прозрачной стенке остановочного павильона шла муниципальная заставка.

«MINERVA помогает городу быть спокойнее».

Хороший слоган. Не слишком агрессивный. Не обещает счастья — это было бы ошибкой. Не говорит «контроль» — люди не любят это слово, даже когда сами требуют безопасности. «Помогает быть спокойнее» — точно, мягко, почти заботливо.

Я смотрел на эту фразу и пытался понять, почему она кажется мне слегка неправильной. Чуть-чуть не попадающей в то, что я сейчас чувствовал.

Электробус подошёл без задержки. Двери открылись, пассажиры вышли, новые вошли. Всё заняло меньше двадцати секунд. Я занял место у окна.

Город плыл за тонированным стеклом. Сначала пилотный район. Потом, дальше по маршруту, снова проступали неровности недоремонтированных фасадов.

Я знал, что без MINERVA таких районов было бы больше. Я помнил цифры. Сам проверял методики, спорил с аудиторами.

И всё равно меня охватила тоска по тому утреннему ощущению, что я строю что-то важное. Теперь у меня осталась только цифра на экране: 87% успеха. И слова Алекса: «Она будет оценивать всех. Без исключений».

Разве не для этого мы её и делали — чтобы справедливость стала измеримой?

Я поднял глаза от затемнённого стекла и встретился взглядом с собственным отражением. Оно смотрело на меня — уставшее, чужое, подсвеченное холодным светом салонных диодов. А какую оценку она даст мне?

Глава 4. Ужин

Дом встретил меня запахом томатного супа с базиликом — моего любимого. Анна увидела по семейной карте, что я уже подхожу, и вскрыла контейнеры заранее. Сегодня был мой день.

Я снял пиджак и прошёл на кухню.

Анна стояла у блока утилизации и по очереди скармливала ему крышки от контейнеров. Матовый био-пластик мягко исчезал внутри с тихим ворчанием.

На кухонном столе стояли три контейнера-тарелки. Красный суп, зелёные листья базилика — замороженные и восстановленные, почти как настоящие. Тонкий пар над тарелками поднимался вверх и исчезал в тёплом воздухе. В центре стола стояла запотевшая бутылка белого вина и два фужера. Праздничный ужин.

Лукас сидел за столом и рисовал. Он так сосредоточился, что высунул язык — и не замечал, что тот уже испачкан фиолетовым фломастером.

Я остановился в дверях и несколько секунд просто смотрел на сына.

— Привет, пап, — сказал Лукас, не поднимая головы.

— Привет, малыш.

Анна пододвинула контейнер к Лукасу.

— Осторожно, сынок, горячо. Подуй сначала.

Он дунул в суп с такой серьёзностью, будто это было важное дело. Капли разлетелись по столу, но Анна даже не поморщилась. Она лишь покачала головой, потом взяла салфетку и промокнула их. Привычным движением выкинула салфетку в утилизатор.

Наконец она повернулась ко мне.

— Ты что-то поздно, Томас. На работе отмечали?

На секунду её взгляд задержался на моём лице.

— Что-то не похоже. Какой-то ты задумчивый. Или грустный.

— Все нормально, Аня. Просто прошелся пешком, вспомнил молодость.

Я сел за стол, пододвинув к себе контейнер-тарелку с супом. Взял ложку и попробовал.

— Вкусно. Всё как я люблю. Спасибо, дорогая.

Она разлила вино по фужерам и протянула один мне.

— Ну расскажи, как все прошло? — спросила она. — Министр довольна?

— Да, нормально. Финальную версию приняли.

— Дорогой, я из новостей узнаю больше, — она кивнула в сторону телевизора, работавшего без звука. — Там «исторический день». И твой Алекс — крупным планом.

Я посмотрел на экран. Алекс стоял рядом с министром, улыбался в камеру.

— Алекс удачно вставил историю про сестру. Но это не важно. Главное — запуск одобрили.

— Ну, за завершение этапа. — Она подняла фужер. — И за то, чтобы ты наконец перестал пропадать.

Мы чокнулись. Холодное молодое вино оказалось кстати.

Анна тоже пригубила и поставила фужер на стол.

Я прибавил громкость телевизора. Было интересно, как медиа подадут сегодняшнюю презентацию.

— …важный шаг в развитии политики данных, — говорил ведущий.

Затем картинка сменилась комментатором: Элио Штерн, автор нашумевшего манифеста «Данные для 99%». Он говорил спокойно, будто объяснял что-то очевидное.

— Приватность — это не право прятаться. А алгоритмическая справедливость —не слежка. Это прозрачный и корректируемый взгляд общества на самого себя.

Лукас поднял голову.

— Мам.

— Мм?

— А что такое приватность?

Анна на секунду задумалась. Слово было слишком взрослым.

— Это когда у тебя есть место, где можно быть собой, — сказала она. — И никто туда не лезет без спроса.

— Как моя комната?

— Как твоя комната.

Лукас кивнул, будто всё понял, и снова уткнулся в рисунок.

На экране мелькнул я — на пару секунд, вполоборота. Собственный голос показался чужим. Я выключил телевизор.

— Это просто объяснения. Чтобы люди понимали, для чего всё это.

Анна усмехнулась.

— Да ладно. Чтобы сами просили.

В висках у меня застучало.

— Я устал, Анна. Это был важный день.

Анна опёрлась ладонями о столешницу. Её пальцы побелели от напряжения. Только это и выдавало, что внутри у неё всё далеко не гладко.

— У нас тоже был важный день, Томас.

Я поднял глаза.

— В школе Лукаса уволили мисс Элен.

Мисс Элен. Учительница рисования. Та самая, после уроков которой Лукас приходил домой с горящими глазами и пальцами в краске. Ложка замерла у моего рта.

— Не может быть. За что?

— Слишком много внимания старым художникам, — сказала она и выдержала паузу. — Твоя система выдала рекомендацию её «откорректировать».

Анна взяла планшет и показала сухое уведомление из школьной системы. Три строки.

«Рекомендация MINERVA: корректировка педагогического состава.

Причина: культурный эгоцентризм. Превышение допустимого процента “исторически доминирующих” художников в учебном материале.

Мера: расторжение контракта».

Я прочитал и пожал плечами.

— Любимая… Я же не отдавал команду увольнять конкретного человека. Это рекомендация. А решение принимает школа.

— Школа её и приняла.

— Она давала нам рисовать динозавров, — сказал вдруг Лукас, не поднимая глаз. — Даже если тема была другая.

Жена посмотрела на сына. Потом снова на меня.

— Она показывала детям Брейгеля и Босха. — Это теперь считается перекосом.

— Система не идеальна. Но…

Анна усмехнулась — без злости, скорее устало.

— Но ты в неё веришь. Да-да, я знаю. Ты всегда верил в системы, которые «спасают». Зелёная экономика. Миграционные квоты. И вот теперь — это.

Она открыла другой файл.

— Смотри.

Экран развернулся ко мне. Чистая геометрия зданий. Идеальные прямые линии.

— Это проект нашего бюро, — сказала она. — «Образцово гармоничная среда».

Она перелистнула. Появились старые брюссельские дома. Неровная штукатурка. Кривые балки. Окна разной высоты.

— А это теперь называется «архитектурной иерархией прошлого».

Внутри что-то оборвалось — коротко, как струна. Я не знал, что ответить.

— Мир меняется, — выдавил наконец.

— Ты говоришь так, будто это не про нас.

Запах базилика смешался с чем-то резким. Я вдохнул — и вдруг в лёгких оказался февральский воздух площади Люксембург 2017-го года.

Я — третьекурсник факультета компьютерных наук. Мой хриплый голос, сорванный лозунгами. Вокруг — толпа таких же: раскрасневшихся от холода и пива, уверенных в собственной правоте. В руках — самодельные плакаты «Спасём климат сейчас!», которые поднимаются сплошной стеной.

И тут я увидел её.

Она шла по тротуару — напротив скандирующей толпы, будто по другую сторону стекла. Девушка лет семнадцати, в чёрном пальто до колен. С плеча свисала полурасстёгнутая плоская сумка с логотипом архитектурной школы La Cambre; из неё торчали углы ватмана.

Меня к ней потянуло. Я передал свой плакат другу, перелез через ограждение и бросился следом.

— Эй! Архитектор будущего! Куда идёшь? Планета гибнет!

Девушка обернулась. Серые глаза оценивающе прошлись по мне.

— Будущее, — отрезала она, хлопнув ладонью по сумке, — здесь. А вы тут в прошлом орёте.

И пошла дальше.

Я догнал, перегородил дорогу.

— Меня зовут Томас. А тебя?

Вздох. Понимание, что от этого идиота не отделаться.

— Анна Смирнова. Учусь на архитектора.

— Русская? — вопрос вырвался сам.

— Да, и что? — ответила она с вызовом.

Я засмущался. Чтобы перебить неловкость, спросил о первом, что бросилось мне в глаза:

— А почему у дома такой изогнутый фасад?

Я ткнул пальцем в угол чертежа, торчащий из сумки. И тогда — впервые — её лицо ожило. В глазах вспыхнул огонь.

— Потому что жизнь — не сетка AutoCAD, — сказала она. — Потому что в природе нет ни одной прямой линии.

Позже, на третьем свидании, Анна призналась: она запомнила тот момент иначе. Назойливый пьяный парень, из-за которого она опоздала и получила тройку за «буржуазный изгиб стены».

Но потом, когда я неделю караулил её у входа в общежитие с остывающим кофе, она приняла моё упрямство за потребность вырваться из клетки собственных «правильных» схем.

Она ошиблась. Или я позволил ей в это поверить.

Звук ложки о контейнер вернул меня на кухню. Анна сидела напротив. Смотрела на меня — не спрашивая, о чём я задумался.

— Пап.

Лукас стоял рядом. Он всегда подходил неслышно — я замечал это всё чаще.

— Смотри.

Он протянул мне лист. На нём был нарисован человек с закрытыми глазами и широко открытым ртом. Из головы, словно взрыв цвета, расходились неровные, живые волны.

Внизу корявыми буквами: «Папа поёт».

Я посмотрел на рисунок.

— Красиво, — слово прозвучало слишком тихо.

— Это ты, когда поёшь свою песню, — Лукас показал пальцем на нарисованную фигурку.

Анна тоскливо посмотрела на меня.

— Настоящий ты — там. Когда не пытаешься быть удобным.

Я поднял глаза на сына и увидел открытый, доверчивый взгляд, который ждал одобрения. И вдруг недовольство, которое подспудно копилось весь день, прорвалось наружу ощущением желчи на языке.

— Настоящий там? А здесь, я что — не настоящий?

Слово прозвучало неожиданно зло. Этого оказалось достаточно.

Улыбка Лукаса погасла. Он осторожно забрал лист обратно.

— Я просто показал…

— Извини, — ответил я.

Я вдруг понял, что не знаю, кому именно говорю это слово. Сыну? Жене?

Я поднялся.

— Мне нужно… немного тишины.

И вышел.

На кухне остались три тарелки с остывающим супом. Тёплый свет. И аккуратный порядок, который дом поддерживал с безупречной заботой.

В коридоре я остановился на секунду и услышал, как Анна тихо говорит Лукасу:

— Всё хорошо, милый. Просто папа… устал.

Я закрыл глаза. Всё, что говорили по телевизору, уже было здесь. В школе сына. В работе жены. В моей голове.

Свет в коридоре плавно приглушился. Колонка мягко предложила: «Протокол вечернего снижения нагрузки. Включить?»

Я не ответил. Просто выдохнул — длинно, с присвистом, как спускает воздух проколотая шина.

Глава 5. Оттепель

Утро субботы застало меня за составлением плана. На обороте квитанции нервными, рваными буквами я написал:

Аттракционы.

Вафли.

Прогулка у каналов.

Кафе «Белый лист».

Я вглядывался в эти слова, как в шифр, пытаясь извлечь из них формулу спасения. Вчерашний ужин висел между нами тяжёлым, невысказанным упрёком. Я не умел извиняться по-человечески. Я умел чинить системы: поменять параметр, отредактировать строку кода, вернуть график в норму. А здесь график был живой.

На кухне всё было как обычно: холодильник подсовывал «подходящий» завтрак, колонка шептала фон. Анна допивала свой смузи, Лукас ковырялся ложкой в запеканке.

Я сложил квитанцию и спрятал в карман.

— Сегодня прекрасная погода. Пойдем, погуляем? — спросил, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Как раньше?

Анна подняла глаза. В них не было вчерашнего льда — но и тепла ещё не было. Лишь осторожность человека, который уже обжёгся.

Она не ответила мне напрямую. Перевела вопрос на сына:

— Лукас, хочешь? — перевела вопрос на сына.

— Да! — Лукас оживился мгновенно, отложив ложку. — На каруселях!

Анна кивнула.

Мы вышли на улицу. Сентябрьское солнце лилось на брусчатку тёплым, осязаемым слоем, и я вдруг поймал странное ощущение: кто-то выкрутил насыщенность мира чуть выше, чем обычно. Камень на площади казался тёплым, витрины — чистыми, как вода, и в воздухе смешивалось всё то, что в будни существовало отдельно: кофе из угловой лавки, апельсиновая корка и ваниль из кондитерской, влажная листва и далёкий дымок — настоящий, из какого-то старого дома, который ещё не снесли и не перепрошили.

Я шёл и ловил себя на том, что хочу смеяться без причины. Я почти слышал собственный смех заранее. Это было странно. И приятно.

Первый порыв ветра на площади подхватил шарфик Анны. Она неловко поймала его, ругнулась вполголоса — и вдруг улыбнулась. На секунду лицо её стало тем самым, прежним: живым, непокорным, немного дерзким.

— Смотри, пап, — Лукас потянул нас к набережной. — Там!

Сезонный парк аттракционов гремел весёлой музыкой, завлекая праздных прохожих. Лукас тянул нас к «Ракете». Мы втиснулись в узкую кабинку плечом к плечу, коленка к коленке. Анна сначала села чуть дальше, оставляя между нами ту тонкую дистанцию, которая накопилась за месяцы. Но на первом же повороте её качнуло, и она неловко упала на меня.

Я инстинктивно обнял её за плечи, чтобы удержать.

Анна не отстранилась. Несколько секунд так и сидела, прижавшись к моей груди. Волосы пахли «свежестью», но сквозь неё пробивалась едва уловимая, тёплая нота её тела.

Мир за стеклом кружился и смазывался в разноцветный водоворот. Я засмеялся — громко, не сдерживая себя. Лукас завизжал от восторга. Анна не выдержала и тоже засмеялась.

Потом мы подошли к уличному лотку и купили вафли. Настоящие, бельгийские, горячие, с горкой сливок и клубникой. Сироп стекал липкими дорожками по картонной тарелке. Лукас пачкал щёки и нос, и Анна вытирала ему лицо салфеткой, ворча с притворной строгостью:

— Сына, ты весь в сиропе. Ну что ты, как маленький.

— Я не маленький, — возмутился Лукас, но губы у него были в сахаре, и возмущение звучало смешно.

Мы шли вдоль каналов и смотрели на свинцовую воду, в которой отражались старые дома с узкими фасадами, похожие на колоду карт, поставленную на ребро. В воде они казались опрокинутыми: тяжёлые карнизы уходили в глубину, окна тянулись к невидимому дну.

Анна вдруг начала рассказывать Лукасу про старые зернохранилища, про модерн, про то, как раньше здесь разгружали баржи. Голос её оживал, в нём появлялись те самые ноты увлечённости, которые я не слышал, кажется, целую вечность. Говорила быстро, руками, как всегда, когда ей было интересно, и Лукас слушал, широко раскрыв глаза.

Я смотрел на её профиль в косом солнце, и в груди что-то больно сжалось. Взял её руку. Нежно, несмело, словно прося разрешения. Пальцы Анны на миг замерли. Потом ответили. Сжали мою ладонь.

Как раньше, — подумал я. И замер, боясь спугнуть это ощущение.

— Помнишь, тут рядом кафе было? «Белый лист». Там фото старые висели.

— Закрылось, наверное… А давай проверим, — в голосе Анны мелькнул тот самый вызов, знакомый мне ещё с площади Люксембург.

Мы нашли кафе быстро.

Название на вывеске осталось прежним, выведенное тем же шрифтом, что я помнил с университетских времён. Старые фотографии исчезли. Но столик у окна — тот же. Или просто очень похожий. Я поймал себя на том, что хочу верить именно в «тот же».

Лукас, утомлённый восторгами, заказал клубничный молочный коктейль и углубился в его изучение, как в научный эксперимент. Соломинку держал серьёзно, обеими руками.

Анна откинулась на спинку стула. На лице её появилось выражение покоя. Посмотрела на меня, и в её взгляде больше не было стены.

Я вдруг смутился установившейся тишины. Слишком привык, что между нами должен быть звук — спор или оправдание. Без звука я не знал, как себя вести.

— Вкусно? — спросил я Лукаса чуть громче, чем надо.

— Угу, — кивнул сын, не отрываясь от соломинки.

Анна чуть улыбнулась — не мне, а нашей общей нелепости.

— Спасибо, — произнесла она тихо. — За сегодня. Было… хорошо.

Два слова. «Спасибо». «Хорошо».

Я кивнул в ответ, не доверяя голосу.

В кармане куртки шуршала квитанция со списком. Мой амулет на сегодня.

Лукас, уткнувшись в коктейль, что-то бормотал себе под нос, сочиняя, наверное, историю про динозавра и клубнику.

Я поймал взгляд Анны. Она улыбалась.

Улыбнулся тоже и понял: план — не бумага в кармане. План — это молчание, которое больше не нужно заполнять.

Глава 6. Возвратные заморозки

Мы просидели в «Белом листе» ещё минут двадцать. Лукас допивал коктейль, Анна смотрела в окно.

И именно тогда я заметил их.

Семья у стены. Молодые родители и мальчик чуть младше Лукаса. На запястьях — одинаковые силиконовые браслеты жителей пилотных зон. Индикаторы светились жёлтым.

Я разглядел цифры.

4.2 у отца.

4.1 у матери.

4.3 у мальчика.

Они не разговаривали. Мать быстро, почти судорожно набирала что-то в телефоне. Отец сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел в одну точку на безупречно чистом столе. Между ними сидел сын. Не болтал ногами и не трогал стакан. Сосредоточенно разрезал веганскую сосиску на ровные кусочки.

Сидящие за соседним столиком вдруг вспомнили, что им нужно ближе к розетке, и начали суетливо собираться. Официант поставил чашку с чаем, не задержав руки ни на секунду, и сделал маленький шаг назад, будто боялся задеть чужой воздух. Пожилая пара у стойки качнула головами и отвернулась с демонстративной аккуратностью, продолжая есть.

Лукас перестал пить коктейль и уставился на мальчика у стены. Тот поднял голову и встретился с ним взглядом. В его глазах не было ни интереса, ни вопроса. Только скука.

Лукас быстро отвёл глаза. Анна переводила взгляд с одного члена семьи на другого. Я попытался отвлечь её, что-то сказать — но слова не находились.

И тут над стойкой погасла реклама. Появилась заставка экстренного выпуска новостей. На большом экране — лицо министра Ван дер Мейрен.

Её голос был мягким, откалиброванным до идеальной убедительности.

— …подводя итоги успешного пилотного внедрения, объявляю: со следующей недели начинается расширение системы социального доверия MINERVA на весь Брюссельский столичный регион.

Голос продолжал перечислять: справедливость, гармония, поддержка.