История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477. Том 4

«Что касается вашего канцлера Франции, достаточно известно, что он перенес большие труды и вполне достоин иметь большие доходы, без ущерба для общего блага. Однако он должен был бы иметь жалованья только две тысячи ливров, а он, вот уже двадцать лет, берет сверх того две тысячи франков из сборов за печать; кроме того, реестр помилований, который при двадцати су за каждое может дать крупную сумму; две тысячи франков со вспомоществований; двести франков в год на одежду; пять-шесть сотен ливров из казны. Он также получал крупные дары с талий и налогов. Можно также сказать, что он довольно легкомысленно пропускал и скреплял печатью грамоты о чрезмерных дарах. Таким образом, канцелярия управляется так, что вам от этого не поступает большой выгоды, хотя сборы за печать весьма значительны.

«Не следует забывать сказать, что за последнее время ваша монета сильно уменьшилась в весе и ценности. Экю был уменьшен на два су, а монеты в два блана — на две оболи. Это вам в ущерб, ибо ломбардцы собирают всё хорошее золото и производят свои платежи новой монетой. Парижский прево, купеческий прево и Мишель Лайе прибрали к рукам ведение монетных дел; если допустить, что этим уменьшением они и дали вам получить какую-то выгоду, она не сравнима с убытком, который потерпели вы и королевство, как могли бы лучше объяснить люди, в этом разбирающиеся.

«Но университету и вашим подданным недостаточно изложить вам ошибки и дурное управление вышеуказанных лиц; вы пожелали, чтобы они пришли к вам, дабы хорошо вам посоветовать; они желали бы, чтобы Бог оказал им эту милость. Они к этому обязаны, равно как и от всего сердца жертвовать для вас свою личность и достояние. Во-первых, чтобы исправить эти вещи и иметь, как можно скорее, хорошие и справедливые финансы, надлежит закрыть руку для всех этих управляющих, без исключения, отстранить их от должностей и обеспечить сохранность их движимого и недвижимого имущества, равно как и их лично, пока они не отчитаются. Надлежит аннулировать все пожалованные дары и все чрезвычайные пенсии: приказать всем сборщикам и виконтам домена и вспомоществований, а также хранителям соляных амбаров, и запретить им, под страхом конфискации имущества и телесного наказания, отчитываться в своих поступлениях кому-либо, кроме вас самих, безотносительно к каким-либо ассигновкам, выданным на них. Поскольку вспомоществования были установлены только для войны и защиты королевства, вы должны изъять их все в свои руки и не допускать их использования на другие цели; теперь вы в них так сильно нуждаетесь, что никто не сможет счесть это за зло. При сем соблаговолите вспомнить доброе управление вашего отца короля Карла, который употреблял вспомоществования столь благородно, что изгнал англичан из королевства и вернул свои крепости. Его чиновники, однако, хорошо оплачивались; у него еще оставались большие финансы, и он оставил прекрасные драгоценности.

«А если у вас еще недостаточно денег, кажется, вы можете взять их у тех, кто держит их от вас. Можно было бы назвать до шестнадцати сотен богатых и могущественных людей, долг которых — помогать бедным. Можно было бы попросить у них определенную сумму, например, тысячу франков с каждого, объявив, каким образом она будет им впоследствии возвращена.

«Для получения ваших финансов с домена и вспомоществований надлежит выбрать достойных честных людей, боящихся Бога, не алчных и еще никогда не занимавшихся такого рода делами, которым будет назначено законное жалованье, без чрезвычайных даров.

«Обычные расходы на вас, королеву и герцога Гьеннского должны быть тщательно рассмотрены, дабы не превышать двухсот тысяч франков.

«Что касается Парламента, нужно будет, чтобы те, кого сочтут недостаточно сведущими, были отставлены и заменены достойными лицами, с соблюдением древних условий.

«Число генералов финансов и правосудия по вспомоществованиям должно быть сокращено до древнего числа и употребления; что касается выборных, выносящих решения в первой инстанции по делам о вспомоществованиях, нам кажется, что для блага вас и вашего народа можно было бы поручить их функции судьям, это была бы большая экономия.

«Счетная палата должна была бы состоять из добрых, старых честных людей; это она должна была бы предупредить вас обо всем этом.

«Нам кажется, что для вашего совета следовало бы выбрать путем добрых и истинных выборов несколько мудрых людей, и чтобы только они вместе с членами вашей семьи составляли совет, давали вам лояльные советы, не имели в виду ничего, кроме вашего блага и блага вашего королевства. Они должны быть защищаемы и поддерживаемы вами и вашим правосудием таким образом, чтобы то, что они постановят, приводилось в исполнение без всяких возражений.

«Мы полагаем, что для обеспечения защиты границ Аквитании, Пикардии и других провинций нужно было бы выделить на это достаточную сумму денег, следя за тем, чтобы не возникло никаких неудобств. Мы просим выбрать хороших и достаточных людей, с разумным жалованьем, чтобы они от вашего имени наблюдали за теми, кто взял на откуп должности прево, дабы они не обременяли, как они это делают, бедных и простых людей чрезмерными штрафами.

«Университет и ваши подданные смиренно умоляют вас приказать некоторым лицам вашей крови и другим мудрым людям провести реформу всех тех, кто провинился и кто имел долю в ваших сокровищах без разумной причины; и приказать прелатам и горожанам провинций, которые здесь находятся, назвать людей, виновных в чем-либо из вышеупомянутого.

«Все эти вещи, наш верховный сеньор, мы изложили вам смиренно, потому что мы желаем превыше всего вашего блага, вашей чести, сохранения вашей короны. Университет, ваша дочь, сказал вам это не для того, чтобы извлечь какую-либо временную выгоду, но чтобы исполнить свой долг. Всякий знает, что не он имеет обыкновение получать должности или выгоды. Он занимается только своими науками и тем, чтобы указывать вам на то, что касается вашей чести и блага, когда случай того требует; хотя он несколько раз приходил предупреждать вас о вышеуказанных вещах, этому не было дано хода, и ваше королевство впало в столь великую опасность, что более не может возрастать, и мы просим помощи у вашего старшего сына герцога Гьеннского и у герцога Бургундского, который уже предпринимал то же дело, не жалея ни трудов, ни средств своих. Но вышеуказанные правители, опасаясь быть отстраненными, чинили всяческие препятствия, как чинят и теперь. Они публично говорили, что университет говорит из одной лишь ненависти и на основании свидетельств пяти-шести лиц; но вы знаете, что у него не в обычае собирать сведения таким образом. Он не сказал ничего, что не было бы ясным и общеизвестным, и нет человека столь малого разумения, который не знал бы их проступков. Но это им не поможет выиграть дело, ибо университет не умолкнет, потому что они того хотят, он будет говорить, пока вы даете ему аудиенцию, и он счел бы себя провинившимся перед вами, если бы не употребил всю свою власть на то, чтобы вышеуказанные вещи были усердно исполнены.

«Мы также просим помощи у наших почитаемых сеньоров, здесь присутствующих: Неверского, де Верту, Шароле, Барского, Лотарингского, коннетабля и маршала Франции, великого магистра Родоса, магистра арбалетчиков и вообще всего рыцарства и всего оруженосного сословия вашего королевства, которое предназначено для сохранения вашей короны. Мы просим также помощи у ваших советников и всех прочих ваших подданных и чтобы каждый, по своему званию, исполнял свой долг перед вами».

Эта тетрадь с увещеваниями была встречена всеобщим одобрением; она была особенно горячо встречена депутатами провинций и бесчисленным множеством народа, находившегося на собрании.

Эти предложения университета вызвали большие споры в королевском совете. Однажды сир д'Оллеэн, канцлер Аквитании, в горячем споре прервал канцлера Франции, найдя его речь длинной и бесполезной; мессир Арно де Корби счел себя оскорбленным этой дерзостью и ответил, что слово не должно быть так отнято у него человеком, который не является ни столь давним, ни столь верным слугой короля, как он. «Вы лжете своими зубами, — возразил разгневанный бургундец. — Вы оскорбляете меня, — сказал канцлер, — меня, канцлера Франции, и это не в первый раз; я всегда это терпел и сносил из уважения к монсеньору Аквитанскому, и только по этой причине стерплю и теперь». Все присутствующие были смущены и опечалены этой ссорой. Герцог Аквитанский, охваченный гневом, встал, взял своего канцлера за плечи и выставил его из залы. «Вы дурной и гордый негодяй, — сказал он, — оскорблять так, в моем присутствии, канцлера монсеньора короля; мы более не нуждаемся в ваших услугах[24]».

Тотчас же после этого, несмотря на настояния королевы и герцога Бургундского, дофин взял канцлером адвоката по имени магистр Жан де Вайи, которого ему рекомендовал герцог Людовик Баварский; более мудрые люди, возможно, не указали бы ему его.

Уволить таким образом слугу герцога Бургундского, который был им поставлен, было со стороны дофина верным признаком того, что он все более поддается другим советам. Герцог Барский, который еще при осаде Буржа приобрел влияние на его ум и склонил его к миру, граф де Верту, герцог Баварский, мало-помалу завоевали его доверие; они внушили ему желание властвовать; они убеждали его, что у него есть необходимые возраст и благоразумие, чтобы взять на себя управление королевством, и что нужно заставить повиноваться себе своих людей и всех подданных своего отца.

Герцог Бургундский хорошо видел, что его стараются отстранить от управления королевством; у него отняли расположение герцога Аквитанского; ежедневно обрабатывали его служителей, отрывали их от него, вовлекали в замыслы, враждебные ему. Уже давно он имел основания жаловаться на Пьера Дезессара. Еще в то время, когда он был к нему весьма благосклонен и доверял ему власть, столь дурно осуществлявшуюся, он сказал ему: «Парижский прево, Монтегю потребовалось двадцать два года, чтобы дать отрубить себе голову, но вы, право, не потратите на это и трех». Позже, когда, благодаря распоряжениям, отданным Дезессаром, арманьяки смогли уйти из Сен-Дени, его сильно подозревали в том, что он дал себя подкупить. В Бурже и Осере были замечены его тайные сношения с противной партией; теперь он был в милости у дофина, который слушал его советы больше, чем чьи-либо другие.

С другой стороны, граф д'Арманьяк оставался с оружием в руках; герцог Орлеанский держался в отдалении. Он имел в Анжере свидание с королем Сицилии, герцогом Бретонским и графом Алансонским; опасались, как бы он не предпринял чего-либо против мира. Однако канцлер герцога Орлеанского прибыл в Париж и ограничился изложением жалоб своего господина. Он жаловался, что Осерский договор не соблюдается: коннетабль де Сен-Поль отказывается вернуть ему замок Куси; он частично разрушил его и отправил продавать в Париж свинцовые трубы, распределявшие воду по всему этому большому и прекрасному зданию. Жители Суассона разрушили замок, который он имел в их городе, и он не может добиться правосудия. Он также просил помочь ему выкупить брата из рук англичан и дать ему средства взимать субсидии в своих владениях.

Он был не единственным, кто был недоволен тем, как соблюдался Осерский мир: конфискации не возвращались; те, кому они были пожалованы, придумывали тысячу предлогов, чтобы удержать их; им оказывали большее предпочтение, чем прежним владельцам; ежедневно возникали новые задержки в судебных разбирательствах, начатых по этому поводу.

Таким образом, ненависть между двумя партиями не утихла; они продолжали обвинять друг друга в самых отвратительных преступлениях. Арманьяки рассказывали, что герцог Бургундский задумал убить в Осере принцев Орлеанского и герцога Беррийского; что он сообщил этот план сирам де Жаквилю и Дезессару; что последний отказался от этого преступления и тайно предупредил о нем принцев. Этому рассказу давали довольно всеобщую веру[25]. Герцог Бургундский также уверял, что покушаются на его жизнь: он напоминал об убийце из Понтуаза, о заговоре сира де Салиньи; еще и в настоящее время парламент Доля ведет дело против Людовика Шалонского, графа Тоннера, за то, что он предлагал Жану де Шалону, принцу Оранскому, своему кузену, и сиру де Нёфшателю погубить герцога Бургундского, как они сами объявили[26].

Однако еще не думали браться за оружие, чтобы снова оспаривать друг у друга управление. Дофин отдалялся от герцога Бургундского, но тот по-прежнему имел наибольшую долю власти. Король грамотами от 2 марта только что поручил ему изгнать из королевства англичан, которые продолжали производить там тысячи ужасных опустошений. Он получил полномочия собирать и возглавлять столько воинов, сколько пожелает, назначать им таких начальников, каких сочтет нужным, занимать города и крепости, наконец, совершать для защиты страны все акты верховной власти. Кроме того, мнение депутатов сословий было к нему более благосклонно, чем к другим принцам. В согласии с университетом и городом Парижем он проводил требуемую реформу и заставлял ее служить своим видам. Начали с увольнения тех, кто был назван в жалобах магистра Павильи. Король взял под свою защиту канцлера; это он в течение долгого времени вел дела; он был стар и уважаем всеми добрыми людьми. При исполнении столь высокой должности он всегда проявлял благоразумие и непоколебимую верность.

Человеком, который стал наиболее ненавистен, был Пьер Дезессар. Великая любовь, которую парижане питали к нему, превратилась в ярость. Сожалели, что арманьяки своими дурными происками перетянули к себе человека, который действительно любил короля и благо народа, но тем более были настроены против него[27]. Последнее приключение окончательно его погубило. Один бургундский воин стоял на постое в гостинице на улице Ла-Арп. Его лошадь пала; ночью ее вытащили из конюшни и приволокли к дверям коллежа д'Аркур. Школяры, найдя эту падаль на следующее утро, сочли себя оскорбленными и приволокли ее обратно в гостиницу, откуда она была принесена. Хозяин гостиницы был судебным приставом в Шатле, большим протеже парижского прево. Он нагло обошелся со школярами. Разгорелась ссора, дело дошло до драки; сир Дезессар принял сторону своего пристава и послал ему подмогу. Вмешались все школяры университета; в городе начались беспорядки[28]. Герцог воспользовался случаем и отставил сира Дезессара от должности парижского прево; она была отдана другому служителю герцога Бургундского, мессиру Ле Борну де Ла Энзу, одному из его самых доблестных рыцарей.

Что касается управления финансами, за которое его должны были привлечь к ответу, Дезессар как-то сказал, что его оправдание будет легким: он дал два миллиона герцогу Бургундскому и покажет расписку, подписанную самим герцогом. Это слово решило его гибель. К тому же герцог Аквитанский и принцы, которые им управляли, дошли до того, что не могли более обходиться без Дезессара; он был душой их советов. Говорили, что его план состоял в том, чтобы похитить короля и дофина; что для этого он собрал пятьсот или шестьсот воинов в Мелене. Добавляли, что он беспрестанно твердил принцам, что народ Парижа следует вести сурово и держать в страхе[29]. Ему пришлось скрыться от угрожавших ему опасностей; он спасся в крепости Шербур, капитаном которой был.

Народ начал накаляться. Мясники по-прежнему были хозяевами города, все трепетали перед ними. Герцог Бургундский ухаживал за ними и ласкал их больше, чем когда-либо. Многие из его собственных слуг и рыцарей огорчались, видя, что он водится с таким людом[30]. Университет также раскаивался в том, что был причастен к делу, которое обернулось столь великим беспорядком; это в некотором роде давало правоту тем, кто находил смехотворным и дерзким видеть людей, совершенно не сведущих в делах и целиком умозрительных, бросающих свои книги, чтобы наставлять принцев и управлять государством, как своими классами.

В надежде отвратить герцога Бургундского от этого дурного пути люди доброй воли, не враждебные ему, пошли просить магистра Жювеналя повидать его и дать ему мудрые советы. Жювеналь несколько раз являлся в отель Артуа, подолгу ждал там, не получая аудиенции; наконец, однажды ночью герцог велел ему прийти; тогда он наилучшим образом представил ему, во-первых, что он не должен упорствовать, всегда утверждая, что хорошо сделал, велев убить герцога Орлеанского: из-за этого произошло достаточно бедствий, говорил он, чтобы признать себя неправым; по крайней мере, он должен заявить, что будет соблюдать обещания, данные в Осере. Затем он сказал ему, что не соответствует его чести позволять управлять собой мясникам, живодерам и множеству дурных людей. Он добавил, что может гарантировать ему, что сто самых именитых парижских горожан обязуются всегда его сопровождать, делать то, что он им прикажет, и даже дать ему денег взаймы, если он будет нуждаться.

Герцог довольно терпеливо выслушал генерального адвоката; но ответил сперва, что он не был неправ и никогда в этом не признается; что же касается людей, о которых ему говорят, он знает, что ему делать, и что иначе не будет.

Дела были в таком положении, как вдруг, 28 апреля, Пьер Дезессар во главе нескольких воинов вошел в Париж и захватил Бастилию Сент-Антуан по приказу дофина. При первом известии об этом два брата Легуа, Дени де Шомон, Кабош и Жан де Труа, главари мясников, распустили среди народа слух, что это — начало замысла, составленного Пьером Дезессаром, похитить короля и уничтожить город. Начался мятеж; толпой пошли требовать от купеческого прево, чтобы он выдал городское знамя и известил пятидесятников и десятников, чтобы те явились с оружием на Гревскую площадь. Клерк Ратуши проявил большую твердость. Он представил им, что они обещали никогда не браться за оружие, не предупредив об этом герцога Аквитанского за два дня. Мятежники, и даже самые мелкие люди, в конце концов вняли голосу разума; они разошлись, договорившись встретиться на следующий день[31].

На следующий день купеческий прево, эшевены, пятидесятники, все почтенные и богатые горожане, решили предпринять последние усилия, чтобы предотвратить беспорядок. С грустью вспоминали они последствия смут и бунтов. Некоторые из них взялись вернуть чернь к более спокойным чувствам. Это было трудно; главари, когда им говорили довериться герцогу Аквитанскому, отвечали с шумом: «Разве напрасно мы до сих пор, то тайно, то явно, давали понять королю, его сыну, его совету и вельможам государства о невыносимых бедствиях, в которые предатели и дурные французы ввергают королевство? Разве всегда не пренебрегали принятием мер? Итак, нам самим следует свершить правосудие и отомстить».

Возможно, благоразумные люди города и сумели бы утихомирить эту ярость, но были рыцари герцога Бургундского, которые увлекали мятежников и давали им дурные советы. Сир де Жаквиль, сменивший Пьера Дезессара в их доверии, и сир де Майи встали во главе всего этого народа. Бросились атаковать Бастилию; эта крепость была неприступна. Однако сир Дезессар, видя их ярость, не пожелал доводить дело до крайности; он показался в окне, повторяя, что вернулся только по приказу монсеньора герцога Аквитанского, чьи письма и печать он предъявляет. Он клялся, что не имеет никаких дурных намерений против города Парижа, что просит только позволить ему выйти и обещает никогда не возвращаться ко двору без согласия горожан. Шум был так велик, что его не могли услышать; напрасно он умолял их, сложив руки, выслушать его: они отвечали лишь криками уничтожения. Тут подъехал герцог Бургундский, который начал успокаивать народ, говоря, что он берет на себя сира Дезессара, сам будет его охранять и отвечает за него. Он крикнул ему, чтобы тот спустился; Дезессар повиновался; когда он оказался среди этой неистовой толпы, которую едва сдерживало присутствие герцога: «Монсеньор, — сказал он, — я пришел под вашу охрану; если вы не можете защитить меня от ярости этих людей, позвольте мне вернуться. — Не тревожься, друг мой, — ответил герцог, — я тебя уверяю и клянусь тебе честью, что, если понадобится, я прикрою тебя своим телом». Он взял его за руку, сделал ему крест на тыльной стороне руки в знак клятвы, вывел из толпы и велел отвести в Лувр[32].

Мятежники тогда прибегли к еще более дерзкому насилию, и столь наглому, что, несомненно, оно было подсказано им важными лицами. Они с шумом направились к отелю герцога Аквитанского. Уже некоторое время народ был настроен против него недоброжелательно; с тех пор как им перестал управлять герцог Бургундский, о нем говорили, что это принц, ни о чем серьезном не думающий, занятый только тем, чтобы иметь великолепные одежды, собирать певцов и хористов, слушать звуки органов; распространяли слухи, что он предается невоздержанию и разврату, проводит ночи за столом[33]; наконец, говорили, что дурной образ жизни, который заставляют его вести его слуги, ввергнет его в ту же болезнь, что и его отца, и таким образом увековечит бедствия королевства. Как только в отеле герцога Аквитанского узнали, что чернь собирается осадить отель, ему предложили вооружиться вместе со всеми своими рыцарями и выстроиться перед дверью под королевским знаменем с лилиями. Пока совещались об этом, явились мясники, водрузили городское знамя и с неистовыми криками потребовали, чтобы им дали поговорить с дофином; его тесть, герцог Бургундский, был уже возле него, он посоветовал ему открыть окно и говорить с ними ласково.

«Дорогие мои друзья, — сказал он, — что с вами? Я не только выслушаю вас, но и сделаю то, что вы захотите».

Тогда хирург Жан де Труа взял слово: «Монсеньор, — сказал он, — вы видите перед собой ваших смиренных подданных, парижских горожан, с оружием в руках. Они хотят лишь показать вам этим, что не побоятся подвергнуть свою жизнь опасности ради вашей службы, как уже умели делать; всё их неудовольствие в том, что ваша королевская юность не блистает наравне с вашими предками и что вы отвращены от следования их стопам предателями, которые вас осаждают и управляют вами. Всякий знает, что они задались целью развратить ваши добрые нравы и ввергнуть вас в беспутство. Нам небезызвестно, что наша добрая королева, ваша мать, этим весьма недовольна; сами принцы вашей крови опасаются, что, когда вы достигнете возраста правления, ваше дурное воспитание сделает вас к нему неспособным. Справедливое отвращение, которое мы питаем к людям, столь достойным наказания, заставляло нас довольно часто просить, чтобы их удалили от вашей службы. Мы решились сегодня отомстить за их измену и просим вас выдать их в наши руки».

Крики толпы засвидетельствовали, что оратор говорил согласно с ее чувствами. Дофин с достаточной твердостью ответил: «Господа добрые горожане, умоляю вас вернуться к вашим ремеслам и не выказывать столь яростной враждебности к служителям, которые ко мне привязаны. — Если вы знаете некоторых из них, — добавил канцлер Аквитании, — которые были неверны, назовите их, их накажут, как они заслуживают». Жан де Труа тогда вручил список; он включал около пятидесяти сеньоров и дворян; канцлер Аквитании сам был в начале списка. Эта чернь заставила его прочесть его вслух несколько раз.

Дофин, однако, возмущенный столькими оскорблениями и видя, что не сможет спасти своих служителей, бросил гневный взгляд на герцога Бургундского: «Тесть, — сказал он, — это делается мне по вашим советам, и вы не можете оправдаться, ибо главные зачинщики — люди из вашего отеля; но знайте, что когда-нибудь вы раскаетесь в этом, дело не всегда будет идти по-вашему». Герцог Бургундский ответил извиняющимся тоном: «Монсеньор, вы осведомитесь, когда ваш гнев остынет». Тогда дофин взял золотой крест, который носила его жена, и заставил герцога Бургундского поклясться на нем, что тем, кого народ собирается схватить, не будет причинено никакого зла; затем он удалился в покои короля. Мятежники выломали двери, рассыпались по отелю и силой захватили герцога Барского, двоюродного брата короля, канцлера Аквитании, сира Жака де Ла Ривьера, мессира д'Анжанна, двух братьев Буассе, двух братьев Мениль. Их грубость дошла до того, что они вырвали сира де Витри у герцогини Аквитанской, которая пыталась его спасти.

Пленников отвели в Лувр, но не всех удалось уберечь от жестокости мясников. Магистр Бридуль, королевский секретарь, был брошен в реку. Богатый обойщик по имени Мартен был убит. Также погубили искусного механика по имени Ватле, который построил прекрасные военные машины для герцога Беррийского. Куртбот, музыкант герцога Аквитанского, постигла та же участь.