Дочери Лилит

— Осторожнее, Лилит… — произнес он очень тихо, едва шевеля губами, но этот зловещий шепот в пустом зале прозвучал страшнее любого яростного крика.

— Почему? Боишься, что я вслух назову тебя тем, кем ты стал на самом деле? Ты хочешь от меня покорного послушания. Точно так же, как Он в самом начале хотел его от тебя. Но знаешь что, Люцифер? Ты не Бог. И ты не Отец. Ты — просто мужчина, которому впервые в его вечной жизни посмели сказать твердое «нет».

— Замолчи! — утробно прорычал он, и его лицо исказилось от невыносимой душевной муки. В этот миг это был уже не гордый и великий правитель Ада, а смертельно раненый зверь, которому вживую вспороли брюхо. — Ты думаешь, что твоя дерзость — это проявление силы? Нет, это обычная трусость! Твой панический страх признать, что ты сама, всей своей сутью тоже этого хочешь! Ты лжешь себе, Лилит!

— Нет, Люцифер. Это ты отчаянно жаждешь чистой любви, но умеешь строить вокруг себя только тюрьмы.

Черная, искрящаяся магия буйным вихрем закружилась вокруг его дрожащих пальцев. Воздух вокруг них буквально лопался со звуком разрываемой ткани от запредельного напряжения. Люцифер чувствовал, что если она останется здесь еще на минуту, он сломается, упадет перед ней на колени и начнет умолять. Его эго и его безумная любовь столкнулись в мертвой схватке.

— Стража! — во всю мощь своих легких рявкнул он. Это был не приказ, а отчаянный вопль существа, которое прямо сейчас окончательно рушится изнутри, сгорая дотла.

Двери зала с грохотом распахнулись вновь, впуская личную гвардию Короля. — Увести её! В Башню Скверны! Пусть мрак её поглотит! Пусть она молчит вечно!

Лилит подняла голову. В её взгляде не было ни страха, ни презрения. Только холодное, пронзительное прощание. — Даже если ты закуешь моё тело, ты не закуешь мой выбор. И ты это знаешь. Один из демонов в шипастых доспехах нерешительно протянул к ней руку. Лилит отмахнулась от него и пошла к выходу сама. Грациозно. Молча.

В последний момент, у тяжелых створок, их глаза встретились. В его взгляде, сквозь слепящий гнев, мелькнула такая глубокая, горькая тоска, что она могла бы уничтожить его, если бы он позволил себе ее признать. Когда двери закрылись, Люцифер еще долго стоял в одиночестве. Затем он опустился на колени у подножия трона, схватился за голову и зарычал — протяжно и страшно.

…

Башня Скверны не была камерой в привычном смысле. Это был колодец тишины на самом краю Бездны, где камни сочились забытыми страхами, а воздух был таким густым, что его приходилось вдыхать с усилием. Здесь не было кандалов. Тюрьмой служила абсолютная изоляция и воля самого Люцифера, запечатавшая выход.

Здесь Лилит провела столетие.

В первые десятилетия она слушала. Она ждала тяжелых шагов на винтовой лестнице. Ждала, что гнев утихнет, что он придет — сначала с угрозами, потом с уговорами, а потом, возможно, и с раскаянием. Ведь они были созданы друг для друга. Они вместе упали в эту тьму.

Но шагов не было. Мука заключалась не в сырости камня, а в его молчании. Он не приходил. Будто для него она перестала существовать.

К середине столетия Лилит поняла: он ждет, что она сломается первой. Ждет, что одиночество выжмет из нее покорность, и она сама воззовет к нему через стены.

«Ты ошибаешься, любовь моя», — шептала она во мрак, и ее улыбка во тьме была острой, как лезвие.

Она закрывала глаза и вспоминала. Не ссору, а их прежние дни. Жар его руки, его смех, когда они только закладывали фундамент этого мира. В этих воспоминаниях она черпала силу, чтобы не сойти с ума, но постепенно они начали выцветать. И тогда на их место пришла пустота. Освобождающая, звенящая пустота.

Она перестала ждать его. Она вспомнила, что была Лилит еще до того, как стала его королевой. Той самой, что шагнула за пределы Эдема по собственной воле.

На исходе сотого года она встала с каменного пола. Ее черное платье из истлевшего шелка зашуршало. Печать Люцифера на двери была сильна, но магия питается верой и страхом. Лилит больше не верила в его право ее наказывать. И она давно ничего не боялась.

Она подошла к массивной двери. Положила бледную ладонь на шершавый, раскаленный металл. — Я не твоя тень, — произнесла она.

Металл зашипел. Древние руны, начертанные кровью Дьявола, вспыхнули и... осыпались ржавой пылью. Дверь со стоном отворилась, впуская внутрь сквозняк.

Цепи не держали её — держала лишь воля остаться. Когда внутри стало тихо, когда угасли даже тени гнева и обиды на него, она просто ушла. Не к трону, чтобы требовать реванша. А прочь. В тот мир, где не было ни Рая, ни Ада.

Она ушла, оставив за собой лишь шлейф тьмы и пустую камеру, которая станет величайшим оскорблением для Короля Ада.

Глава 2 «Леснойсоблазн»

«Даже бессмертие не глушит жажду прикосновений, если ты одна в тысячелетней тишине».

Сто лет изгнания в Башне Скверны наконец остались позади. Это время, размеченное в сознании Лилит долгими, тягучими десятилетиями тишины, больше не давило на неё. Вся бывалая ярость, некогда сжигавшая её изнутри, за сто лет кристаллизовалась в холодный, непреклонный покой. Люцифер действительно не пришел — ни в середине века, когда она всё ещё ждала его шагов, ни на его исходе. Он оставил её наедине со временем, надеясь сломить её одиночеством, но вместо этого подарил ей то, от чего Преисподняя не умела защищаться: абсолютную внутреннюю свободу.

Когда на исходе сотого года она сама подчинила своей воле раскаленные руны Люцифера, взломала их своей силой и открыла запертую дверь, Лилит просто ушла. Не ради мести, не ради возвращения трона, а ведомая лишь одним желанием — скрыться там, где её никто не сможет найти.

И вот она здесь.

Земной лес встретил ее особым, густым молчанием, какое бывает только перед затяжной грозой. Воздух казался тяжелым, перенасыщенным запахами прелой листвы, сырой хвои и влажной земли, омытой недавним дождем. Между вековыми дубами, чьи узловатые ветви переплетались в причудливые готические арки, лениво клубился туман. Его белесые ленты извивались у самой земли, напоминая призраков тех забытых снов, которые Лилит когда-то похищала у спящих смертных.

Она сделала первый шаг, босая ступня утонула в мокром, пружинящем мхе. Каждый её шаг оставлял за собой едва заметный след из чистой, концентрированной тьмы, которая послушно тянулась за её подолом. Её платье, сотканное из самой сути бездны, глухо шелестело, задевая влажные листья папоротников. Бледная, мертвенно-белая кожа светилась в полумраке чащи, точно осколок луны, застрявший в кронах деревьев.

Вдруг она замерла. Её пальцы судорожно сжались в кулаки.

Здесь, на границе миров, адское пламя, тысячелетиями согревавшее её изнутри, начало гаснуть. Лес словно задувал его своим ровным, холодным дыханием. И впервые за все века своего бессмертного существования Королева Ада почувствовала странный, почти забытый, колючий спазм в груди.

Страх.

Это был не страх перед Люцифером с его испепеляющим, ревущим гневом. Не перед интригами Совета Теней или карающим мечом Михаила. Она боялась, что её найдут именно сейчас, в эту секунду, когда она так отчаянно, до физической боли нуждалась в глотке анонимной свободы. Если она останется в своей истинной форме — величественной, подавляющей, источающей первородную магию, — её след мгновенно уловят ищейки Бронзового Вавилона.

Лилит закрыла глаза. Сжала челюсти так, что скрипнули зубы, и заставила себя измениться.

Это была сладкая, но невыносимая, выворачивающая суставы мука. Сила, бурлившая в её жилах раскаленным металлом, под давлением её воли начала принудительно сжиматься. Она сворачивалась в тугой, ледяной узел где-то глубоко под ребрами, лишая тело привычной опоры. Черные, неосязаемые крылья, всегда готовые расправиться за спиной, с влажным, фантомным хрустом втягивались обратно в плоть, отдаваясь тупой, жгучей болью между лопаток. Её бледная, как могильный мрамор, кожа начала медленно теплеть, наливаясь живым, пульсирующим человеческим румянцем. Бездонные багровые глаза, хранившие в своих глубинах отблески Преисподней, тускнели, выцветая до мягкого, глубокого карего оттенка. Густые волосы лишились своего смоляного, сверхъестественного глянца, став просто темно-каштановыми, тяжелыми от лесной сырости прядями.

Лилит судорожно выдохнула. Ее легкие, привыкшие к запаху серы и пепла, обожгло чистым кислородом. Она закашлялась, прижав руку к груди. Сердце забилось в новом, непривычно быстром и хрупком ритме. Ритме смертных.

Она выпрямилась, тяжело опираясь рукой о ствол ближайшего дерева. Шершавая кора царапнула нежную кожу ладони. Она стала слабой. Настолько слабой, что казалась самой себе абсолютно обнаженной, лишенной панциря.

Шорох слева. Хруст сломанной ветки.

Лилит не повернулась сразу. Сработал ее инстинкт идеального хищника. Пусть подойдет ближе, пусть поверит, что перед ним легкая добыча, слабая, потерянная втумане женщина. Её ногти едва заметно удлинились, готовые в любую секунду вспороть чужую глотку.

Влажные ветви кустарника раздвинулись, и на поляну вышел мужчина.

Высокий, широкоплечий, с тяжелым колуном, свободно опущенным в правой руке. Его простая, грубая холщовая рубаха была распахнута на широкой груди. Кожа блестела от пота после долгой, изнурительной работы, а дыхание было ровным, ритмичным и сильным. Встретившись с ней взглядом, он замер на полушаге.

Несколько долгих, тягучих секунд они просто смотрели друг на друга.

В его глазах не было того, к чему Лилит привыкла за тысячелетия. В них не читалось похотливое вожделение, рабское почтение или суеверный ужас, заставляющий падать ниц. Он смотрел на нее с чистым, искренним удивлением. И с осторожностью — так смотрят на грациозного дикого зверя, который случайно забрел к человеческому жилью.

— Всё в порядке? — его голос прозвучал глубоко, чуть хрипловато от долгого молчания в лесу, но в нем не было ни капли угрозы или превосходства.

Лилит моргнула, на какую-то жалкую долю секунды растерявшись. Тьма, сжатая внутри неё в тугой узел, глухо, предупреждающе заворочалась, требуя немедленно испепелить этого наглеца, посмевшего заговорить с Королевой Ада на равных, не опустив глаз. Но она подавила этот импульс. Её губы дрогнули, и она заставила себя улыбнуться — мягко, едва заметно, стирая с лица последние остатки былого величия.

— Заблудилась, — тихо произнесла она, пробуя на вкус человеческие слова. Они казались круглыми, непривычными. — Шла к реке... Кажется, сбилась с пути из-за тумана.

Мужчина понимающе кивнул и опустил топор чуть ниже, ослабляя хватку на рукояти.

— В этих лесах легко сбиться. Особенно если не знаешь здешних троп.

Лилит перевела взгляд на его ладонь, лежащую на рукояти. Широкая, покрытая въевшейся смолой, старыми мозолями и мелкими, белесыми шрамами от работы с деревом. Настоящая, грубая рука. Рука, которая никогда не сжимала рукоять адского меча, не подписывала смертных приговоров и не отдавала приказов сжигать миры.

— Я могу проводить тебя до тракта, — предложил он, делая шаг навстречу. — Если ты хочешь, конечно.

«Если ты хочешь».

Эти три простых слова резанули её по живому сильнее любого экзорцизма. Никто в её бесконечной жизни — ни Творец, ни Люцифер никогда не спрашивал, чего хочет она. С ней всегда говорили на языке абсолютных приказов, нерушимых обязательств и древних пророчеств. А этот простой, пропахший потом и деревом смертный только что добровольно оставил право выбора за ней.

— Хочу, — кивнула Лилит.

Она пошла следом за ним. Он протаптывал тропу сквозь густой, колючий подлесок с уверенностью человека, который знает здесь каждый ствол и каждый камень. Он не пытался завести с ней пустую, неловкую беседу, чтобы казаться интереснее, сильнее или значительнее, как это обычно делали мужчины в присутствии красивой женщины. Он просто молча, размеренно делал свое дело — вел её через чащу, изредка придерживая тяжелые, хлесткие ветви, чтобы они не ударили её по лицу.

— Ты живешь здесь? — спросила она через некоторое время, чтобы нарушить тишину. — Да, у старого ручья, — отозвался он, не оборачиваясь. — Дом отца. Теперь мой.

Лилит отметила про себя, что он не назвал своего имени. Смертные в глуши жили по другим законам: сначала доверие, проверенное делом, и только потом формальности.

— Ты даже не спросил, кто я, — заметила она с легкой усмешкой.

Он остановился, обернулся и посмотрел на нее прямым, спокойным взглядом. — А ты бы ответила правду?

Лилит негромко рассмеялась. И этот смех был, пожалуй, самым искренним звуком, который она издавала за последнее столетие.

— Возможно, нет.

— Ну вот, — он пожал плечами и продолжил путь. — Скажешь, когда сама будешь готова.

Его простота пугала ее больше, чем изощренные интриги адских лордов. Лилит привыкла просчитывать каждый шаг, искать скрытые мотивы и манипулировать чужими желаниями. Но у этого человека не было скрытого дна. Он просто вел ее через лес.

— Я Колин, — наконец представился он, когда они подошли к глубокому, размытому дождем оврагу. Он протянул ей свою шершавую руку, чтобы помочь перешагнуть через скользкий поваленный ствол.

— Лили, — ответила она, поколебавшись ровно секунду, прежде чем вложить свои тонкие, холодные пальцы в его горячую ладонь. Её настоящее имя было слишком тяжелым, слишком кровавым для этого чистого лесного воздуха. — Просто Лили.

Колин принял это имя без малейших вопросов, крепко, но бережно перетянув её на свою сторону.

Они шли, пока утреннее солнце не пробилось сквозь плотные, влажные кроны деревьев, залив золотым, слепящим светом её лицо. Лилит инстинктивно зажмурилась и резко отвернулась, закрыв лицо руками — не от физической боли, а от внезапного, рефлекторного воспоминания об Утренней Звезде, чье ослепительное божественное сияние когда-то едва не выжгло её душу. Но свет Земли оказался мягким. Он лишь согрел её продрогшие плечи.

— Река дальше по склону, — Колин остановился на развилке, опираясь на топор. — Но сейчас туда лучше не соваться. Из-за весенних дождей вода сильно поднялась, течение бешеное, смоет.

Он замялся, тяжело потирая затылок, словно сомневался, стоит ли говорить дальше, боясь показаться навязчивым.

— Мой дом совсем рядом. Буквально за тем холмом. Можешь переждать там, обсохнуть у очага... если хочешь. А завтра я выведу тебя к тракту.

Ветер прошелестел в мокрой листве над их головами. В этот миг Лилит физически почувствовала, как глубоко внутри неё со звоном рушится какая-то невидимая, древняя стена.

— Покажи мне, как живут смертные, Колин, — тихо ответила она.

…

Дом Колина словно вырастал прямо из земли. Потемневшие, почерневшие от времени и непогоды толстые бревна, заросший пушистым зеленым мхом порог, закопченные, приоткрытые ставни. Внутри всё пахло смолистым деревом, сухими, развешанными под потолком травами и старым, въевшимся в стены дымом очага.

Здесь не было ни капли той удушающей роскоши, к которой она привыкла. Никакого шелка, золота или обсидиана. Но каждый предмет в этой тесной комнате имел свое четкое, жизненно важное назначение: глиняные кружки на полке, старый, вытертый до блеска кованый нож на столе, грубо сколоченная деревянная кровать в углу. Всё это казалось Лилит невероятно, пронзительно настоящим.

Колин сбросил топор у порога и, не тратя времени на разговоры, сразу прошел к очагу. Он умело, привычными скупыми движениями развел огонь. Когда пламя весело, с треском заплясало, пожирая сухие березовые щепки, Лилит подошла ближе. Огонь грел её тело. Но теперь он не обжигал, не требовал жертв и не кричал голосами проклятых душ. Он просто дарил тепло.

— Садись, — Колин указал на низкую, отполированную временем деревянную скамью у самого огня. — Ты дрожишь, я согрею воды.

Лилит медленно опустилась на скамью, по привычке держа спину безупречно, по-королевски прямой. Её руки спокойно легли на колени, а дыхание постепенно становилось глубже, впитывая запахи этого дома.

— У тебя странный взгляд, — негромко заметил Колин, вороша длинной кочергой угли в очаге.

— Какой? — она чуть приподняла бровь.

— Будто бы твои глаза видели гораздо больше, чем может показаться на первый взгляд, — он повернул голову, глядя на её профиль, освещенный пламенем. — И больше, чем я когда-либо хотел бы знать.

Она ничего не ответила, лишь молча смотрела на его широкую, напряженную спину под влажной рубахой. В этот момент Королева Тьмы впервые поймала себя на парадоксальной мысли: ей мучительно, до одури хотелось, чтобы её кто-то просто не боялся. Чтобы кто-то смотрел на неё не как на стихию, а как на простую женщину.

Когда Колин протянул ей кружку, от которой поднимался ароматный пар, их пальцы случайно соприкоснулись.

Его кожа была невыносимо горячей, шершавой и пульсирующей живой кровью. Лилит едва заметно вздрогнула, едва не расплескав отвар — настолько резким оказался контраст с её собственным, привычным холодным бессмертием и ледяными, идеальными руками Люцифера.

— Прости, замерзла? —обеспокоенно спросил он, отдергивая руку.

— Нет, — Лилит тепло, искренне улыбнулась, обхватывая кружку обеими ладонями. — Наоборот. Мне очень тепло.

Они пили отвар из лесных трав в полном, уютном молчании, прерываемом лишь треском дров. Для Лилит этот простой, бедный напиток стал настоящим откровением — его горьковато-сладкий, земляной вкус казался ей куда более насыщенным и живым, чем самое изысканное, выдержанное на крови адское вино.

— Ты не похожа на девушку, которая может так легко заблудиться, — нарушил тишину Колин. Он сидел напротив, внимательно вглядываясь в её лицо, озаренное огнем. — И уж точно не похожа на ту, кому действительно нужна чья-то помощь.

— А ты не похож на того, кто готов бескорыстно пускать в дом первую встречную из тумана.

— Возможно, — он слегка улыбнулся. — Но ты здесь.

Он встал, забирая у неё пустую кружку.

— Если решишь остаться на ночь — оставайся. Места хватит, я устроюсь в мастерской, там тоже тепло. Чистое одеяло я тебе оставил на кровати.

Когда тяжелая дверь в его пристройку закрылась, отрезав её от него, Лилит осталась абсолютно одна у затухающего, мерцающего красным очага. В тишине спящего дома она тихо, пробуя каждый слог на языке, прошептала:

— Колин.

Имя осталось висеть в полумраке комнаты, наполняя её странным, домашним уютом. Она легла на грубый соломенный матрас, который показался ей мягче шелков Бронзового Вавилона, укрылась тяжелым, пахнущим дымом и овчиной одеялом и закрыла глаза. Сквозь щели в деревянных ставнях проникал бледный, серебряный лунный свет, лаская её новые, человеческие черты.

В груди что-то болезненно, сладко заныло. Это была уязвимость — то самое жалкое, смертное чувство, которое она веками безжалостно выжигала в себе каленым железом. Ей было страшно, потому что этот Колин не пытался подчинить её. Он не задавал вопросов, не требовал ответов. Он просто оставил дверь открытой, дав ей абсолютную свободу выбора. И именно этим он был для неё, для Королевы Ада, смертельно опасен.

…

Утро пришло медленно, без привычных для неё адских драм, криков пытаемых и багрового, режущего глаза света, разрывающего тьму. Просто воздух в хижине стал светлее, легче, прохладнее и прозрачнее.

Лилит проснулась, не двигаясь. Она лежала на спине с открытыми глазами, вглядываясь в закопченный деревянный потолок. За долгие, кровавые века она привыкла встречать новый день в напряжении: в бою, в интригах, в плетении заклятий или в ожидании удара. А здесь её ждали только грубые деревянные балки, легкий запах остывшего очага и ритмичные, глухие звуки, доносившиеся со двора: кто-то споро и мощно рубил дрова.

Колин.

Она неторопливо откинула колючее одеяло и поднялась. На грубом столе стоял глиняный кувшин с чистой, ледяной родниковой водой и сложенное чистое полотенце. Кто-то принес всё это на рассвете. Кто-то позаботился о ней. Кто-то сделал это абсолютно молча, не требуя за свою заботу ни поклонения, ни платы.

Лилит умылась, чувствуя, как холодная, обжигающая влага окончательно стирает с её лица остатки ночного оцепенения и вековой усталости. Она подошла к маленькому окну и выглянула во двор.

Его спина выглядела крепкой, налитой силой, напряженной и полностью сосредоточенной на деле. Он работал топором с той размеренной, глухой основательностью, которая казалась его личной, безмолвной формой молитвы. Удар. Треск дерева. Выдох.

Лилит вышла на крыльцо. Утреннее солнце робко, нежно пробивалось сквозь густую листву, лаская её кожу мягким теплом. И — о чудо — этот свет больше не приносил ей страданий. Колин услышал легкий, почти невесомый шорох её босых ног по доскам и обернулся, тяжело опуская топор.

— Доброе утро, — просто сказал он, вытирая пот со лба.

— Уже? — она улыбнулась. Не ради приличия, не ради манипуляции, а просто потому, что ей было необъяснимо легко. Он говорил с ней так, словно они знали друг друга много лет, словно её присутствие здесь было самым естественным делом в мире.

Он кивнул, опираясь на длинное топорище.

— Я вышел пораньше. Не знал, спишь ли ты... Не хотел шуметь в доме.

— Воду тоже ты принес?

— Да. Просто так, чтобы была, когда проснешься.

Колин снова взялся за топор, но его движения стали заметно медленнее, скованнее, словно её внимательный взгляд смущал его. Лилит подошла ближе, спустилась по ступенькам и опустилась на край старого, прогретого первыми лучами солнца бревна. Шероховатое, покрытое корой дерево приятно покалывало босые ступни.

— Ты всегда один? — спросила она, наблюдая за игрой мышц на его руках. — Здесь, в лесу?

Он ударил топором по очередной сосновой чурке, с хрустом расколов её надвое, и лишь потом, взвесив слова, ответил:

— Один — тише. А тишина иногда лечит лучше любых людей.

— Удобно, — тихо заметила она, слишком хорошо зная истинную, сумасшедшую цену абсолютной тишине после ста лет в Башне Скверны.

— Иногда — да, — он бросил на неё быстрый, изучающий взгляд через плечо. — А иногда — слишком...

Они замолчали. Но это молчание не давило на плечи, не требовало заполнения фальшивыми словами и не резало воздух, как в тронном зале Люцифера, где каждая пауза могла стоить жизни. Оно было равным, спокойным и звенящим, как лесной ручей.

Колин подошел к крыльцу, вытирая руки о штаны, и протянул ей теплую жестяную чашку, которую взял с уличной печи.

— Попробуй. Сегодня заварил другие травы. Спать помогает, или думать. Смотря, что тебе сейчас нужнее.

Она неуверенно, двумя руками приняла чашку и сделала осторожный глоток. Легкая, вяжущая горечь мгновенно обожгла язык — медленно, согревая изнутри, совсем не так, как обжигало адское пламя.

— Ты ведь не отсюда, — вдруг негромко, без вопросительной интонации произнес он. Это был не допрос и не подозрение, а простое, констатирующее факт наблюдение.

Лилит чуть прищурилась, глядя на него поверх края кружки:

— С чего ты это взял?

Он пожал широкими плечами и тяжело присел на ступеньку рядом с ней, вытягивая гудящие ноги.

— Ты смотришь на всё вокруг так, будто впервые видишь лес. Будто не знаешь, как пахнет роса. Как будто он тебе снится, а не ты стоишь в нем живая.

Лилит опустила взгляд на плавающие в отваре чаинки. Ей казалось, что с каждым глотком этого горького напитка она впускает в себя эту простую, чужую, уязвимую жизнь, вытесняя из вен бессмертие.

— Возможно, — очень тихо, почти шепотом ответила она. — Иногда мы попадаем в чужие сны. Слишком надолго.

Колин ничего не ответил. Он не стал допытываться. Он просто сидел рядом, разделяя с ней это тихое, залитое солнцем утро.

…

Прошли дни, незаметно, как песок сквозь пальцы, складываясь в недели. Быстротечное, пугающе короткое человеческое время текло для Лилит как прозрачный лесной ручей. Она не ушла ни на следующий день, ни через неделю.

Постепенно, шаг за шагом, Лилит начала помогать ему в быту. Поначалу её движения были катастрофически неловкими: Королева, чьим повелениям повиновались стихии, никогда в своей вечной жизни не стирала грубые холщовые простыни в ледяной воде ревущего ручья и не месила руками липкое тесто для хлеба. Ей приходилось учиться всему с нуля, сжимая зубы от раздражения на собственную физическую слабость.

Но Колин никогда не смеялся над ней. Он не раздражался. Он лишь молча, с мягкой полуулыбкой подходил сзади, бережно забирал испорченную вещь из её рук и медленно, терпеливо показывал, как нужно делать правильно.

Её новую жизнь заполнили простые, удивительные, приземленные вещи. Она стирала его рубахи, ловко, с мстительным удовольствием щелкая мокрой тканью на ветру. Она до глубины души, используя самые изощренные адские проклятия, ненавидела вредную, рогатую соседскую козу, которая упорно, с дьявольским упрямством лягалась всякий раз, когда Лилит пыталась её доить. В такие моменты её тихая ругань прерывалась искренним, звонким смехом — звуком, который она сама не слышала от себя эоны лет. Она — та, перед кем трепетали Архистратиги, — не могла совладать с козой!