Искатель

«Но ведь никто не узнает», – отвечаю я, но это «что-то» не отвечает, а просто торчит там в темноте. Я занимаю свое место в кресле в носовой части корабля и решаюсь пойти наперекор.

Я принимаю снотворные таблетки. Не знаю, чего хочу этим добиться. Снотворные – это крик о помощи, не так ли? Глотаю горсть, потому что не знаю, сколько требуется: их даже не в аптечке держали – раздавали каждому про запас, сказав, что возможны нарушения сна. Вытошнив их в белый бумажный пакет, я уничтожаю отходы. Чувствую себя ужасно. Не понимаю, зачем я это сделал. Я никогда таким не был. Не было во мне такой силы.

Хуже не бывает, когда какая-то техника дает гудок, а ты не знаешь, что делать. Тут целая панель с переключателями рядом с большой кнопкой «пуск/пауза», а на экране ничего не значащий жаргон. Приятно видеть расположение звезд – не знаю, почему это устройство предусмотрели только для инженеров. Указатель горючего я понимаю, и аккумуляторов тоже – у нас осталось 42% горючего, 93% пьезоэлектрической мощности, резерв энергии на шесть часов,– и я умею определить, что жизнеобеспечение в рабочем режиме. На экране мигают крошечные циферки: 250480. Я не узнаю число и не знаю, что оно обозначает. Оно в маленьком окошке, такие выскакивают, когда слетает компьютер, или когда открываешь программу, или как напоминалка о назначенной встрече. И еще он попискивает и зажигает красный огонечек не больше булавочной головки, и тот начинает мигать – одинокая лампочка, я бы ее даже не заметил, если бы не висел прямо над ней. В компьютере установлена система поддержки, так что я открыл другой экран и задал на нем поиск среди тысяч документов тех, что относятся к работе шаттла, но ничего не получил. 250480 – и ничего. Похоже, это ни к чему не относится, ничего не значит.

«Не обращай внимания», – говорю я себе.

Вот что интересно: возможно, мы могли бы двигаться быстрее, чем двигались. Двигатели у нас установлены двухлетней давности, а с тех пор техника невероятно шагнула вперед. Мы могли бы набрать скорость раза в три больше, но тогда расход горючего едва позволил бы добраться до Луны. Вот с сигналами в космосе другое дело, это же волны. Нам с их скоростью не равняться, потому что они ничего не весят. Мы задаем им расстояние и направление, выстреливаем их, и – ба-бах! – они попадают в цель. Дальней связи у нас не было после ухода с орбиты – технически говоря, из магнитосферы, так мне объясняли ученые. Может быть, это пришло сообщение. Может, дошел какой-то подпространственный сигнал – 250480. Может, так мне сообщают, что я доберусь домой.

Стоит мне разволноваться, огонек гаснет, а через секунду или две обрываются и гудки. 250480 все еще висит на экране, но его скоро заслоняет вылезший список датчиков: горючее 41 %, энергия 49 %, жизнеобеспечение – на шесть часов.

Небо вокруг красивое. Мы – то есть те, кто в космосе, забравшиеся туда, где никто не бывал, – не называем его небом, и даже космосом не называем. Мы обозначаем его как настоящее пространство: чернотой, Мраком – как что-то непонятное. Мы подбираем другие слова, описываем так, чтобы людям оно показалось привлекательным, красивым, трогательным, значительным. Мы наполняем его тайной: это неизвестность, нечто совсем иное, анормальное, пугающее, неподвижное и вообще потустороннее в самом буквальном смысле слова. Здесь, так близко, что рукой подать, это просто пространство – если бы и захотелось, не к чему там тянуться. И нет горизонта, чтобы ориентироваться, невозможно сказать, где мы. Мы можем сказать: «Ну, мы прошли столько-то» – я могу сказать: «Ну, я прошел столько-то, я знаю, сколько горючего истратил корабль, почему бы и нет, вряд ли счетчики врут», – но по сравнению с тем, что за бортом, это ничто. Просто число. На такой глубине ничего нет. Темнота, как нефть или смола. Звезд я не вижу. Я погружаюсь в ничто. Я им упиваюсь.

В корабле есть такая штука, мы называем ее Пузырем – встроенный в потолок главного зала выпуклый купол из непроницаемого пластика, дающий обзор на 360 градусов вокруг себя, – и когда они еще все были живы, я смотрел, а они мне объясняли, что мы видим: Землю, когда свет был подходящим. С такого расстояния она казалась почти целиком белой, блестящей, как монетка.

Когда мы в первый раз проснулись, я только на нее и смотрел, даже пока мы занимались телом Арлена. Задавал компьютеру самое высокое разрешение. Мы вылетали в августе, облачность была редкая. В первую пару дней я ловил себя на том, что слежу за оставшейся позади Землей, поражаюсь, как темная половина, почти безупречная черта, прочерченная по Земле, скребет по проворачивающейся планете, медленно стягивает одеяло и будит людей. В любой момент можно было увидеть, где еще спят, города светятся угольками, а сколько уже проснулись, гасят свет, берутся за дела. В цифровой телескоп нам видны были суда в море и прочерченные ими следы за кормой – блестящие следы за мелкими точками – такие оставляют слизняки. Мы видели взлетающие в воздух самолеты, коммерческие рейсы. Видели очертания городов и различали в них лица – и в облаках тоже лица, только на изнанке.

В космосе становишься философом, чувствуешь себя не собой – другим человеком. Когда смотришь в небо снизу, привычно называешь то, что над тобой, небом, но если ты – его часть, то что оно такое? Ничто или все. Просто то, где ты есть. Здесь, посреди космоса, или в конце его, или в начале, понятия не имею, здесь – это просто то, где я сейчас.

Компьютер снова пищит. Прошло несколько часов, а может, и дней, когда я о нем не вспоминал. Я спал. Эта неизменная полная тьма незаметно нагоняет усталость. Интересно знать, как обходятся в Арктике или в Исландии. У нас здесь есть часы, но они спрятаны в компьютеры, поэтому забываешь, когда начинается день и кончается ночь – или наоборот. Запросто можно заснуть, когда не положено. Откуда мне знать, может, в сутках теперь десять часов.

Гудки пробивают гул двигателей, и огонек, хоть и крохотный, виден через весь зал. На экране то же сообщение, тот же набор цифр, и снова программа поддержки в окошке поиска ничего не дает. Горючего теперь 31 %, похоже, расходуется быстрее, чем я рассчитывал, и быстрее, чем мне бы хотелось. Быстрее, чем должно, и неизвестно на что. Я копирую выданные компьютером цифры обратно в него, как пароль или инструкцию, – может, он так предлагает мне помощь, разумный выход из положения – но ничего не меняется. Пилоты наверняка должны были знать, что с этим делать. Арлен повернул бы рычажок, один из сотен переключателей с цифровыми обозначениями и аббревиатурами, и все бы кончилось. Квинн бы постучал пальцем по экрану, улыбнулся бы цифрам.

«Нашли они нас, – сказал бы он. – В такой-то дали! И захватили с собой наши любимые лакомства и напитки!» И мы бы поели за столом, подключив силу тяжести, и не волновались бы насчет расхода энергии, и о возвращении домой не волновались бы, потому что уже были бы там.

Через несколько часов гудки прекращаются. У корабля осталось 30 %.

Уходит по проценту за несколько часов. Я взялся как следует отслеживать. В разделе поддержки прочитал, как посмотреть диагностику – я все там перечитал от корки до корки, хоть они и цифровые, – которая позволяет увидеть точные данные, увидеть, как горючее расходуется миллиметр за миллиметром, но так неинтересно. Я придумал игру, смогу ли я предсказать, когда значение упадет в следующий раз. Это почти искусство: у двигателей на удивление постоянный расход горючего, а здесь нет сопротивления среды, чтобы нам в ней увязнуть, замедлиться, изменить расчеты. Сначала я ошибся на три часа, с третьего раза – на двадцать минут. Когда осталось 33 %, я уже вел обратный отсчет.

В кино бывает момент, когда эти слова повторяются: пошел обратный отсчет, обратный отсчет, обратный отсчет,– и мы линяем к началу экспедиции, где все пристегнуты к стазис-койкам. Нам разрешили провести в них не больше двух суток – норма, выведенная не столько из проведенных испытаний (мы полагали, что испытывают на обезьянах, но вопросов не задавали), сколько из сокращения подачи кислорода – чтобы тормозить процессы, поддерживать стабильность. Мы спрашивали, что бывает от излишка – или от недостатка – кислорода, а врачи отвечали, что могут случиться судороги или что-то такое. Журналисты замечают отговорки. Так игроки умеют замечать блеф или когда кому-то пришли тузы. Только при моей профессии это заходит еще дальше, делаешь еще один шаг. Замечаешь признаки, что давить не стоит. Не тронь, лучше будет. Врачи что-то знали или подозревали, и мы подписали документы, что на нас не оказывали давления, что мы сами согласились на полет и связанные с ним риски. Лучше не знать. Старт был автоматический, мы все спали, пока не услышали из динамика над собой голос, ведущий обратный отсчет. (Я полагаю, они его услышали, хотя доказать не могу.) Стазис – странное состояние: ты заморожен, но не мерзнешь. На самом деле просто спишь, но препараты, которыми нас накачали, отключают в организме все, что можно отключить без ущерба, и во время сна понижают температуру. Просыпаешься мокрым насквозь – это в фантастических фильмах семидесятых довольно верно показывали,– но это от собственного пота. Тебя не трясет, никакого похмелья, тошноты. Пришел в себя – прими душ. (У нас в корме есть камера – в раздевалке у шлюза,– в которую надо забраться. Упираешься в потолок – чтобы не всплыть,– и камера наполняется мыльной водой, потом ее откачивают и снова наполняют переработанной водой, и ее тоже откачивают. Я много дней не мылся, все забываю.) Стазис понадобился из-за перегрузок – Квинн, пока мы пристегивались, объяснял мне, что ускорение при старте, когда прорываемся сквозь земную атмосферу, так велико, что нас бы всех переломало при старте, а потом мы проходим почти вплотную к Луне, чтобы разогнаться, вырываясь из ее гравитационного поля, и тогда набираем такую скорость, что неизбежны перепады давления, а температура понизится так, что не выжить. Стазис позволил нам остаться в целости и сохранности. Это всего на несколько суток – но почему тогда было не проспать большую часть пути? Мы проснулись уже далеко за Луной, и нашли Арлена, и занимались им, а потом по очереди помылись в душе и открыли на несколько минут сток, чтобы всосал всю плавающую вокруг воду. К тому времени мы вполне проснулись и занялись делами: проверкой систем и состояния здоровья, заметками, записью интервью, наблюдением за Землей, превращающейся в точку в Пузыре.

Половина процентного цикла прошла. На обед сегодня батончик со вкусом ветчины, на десерт батончик со вкусом шоколадного кекса. Попозже я сегодня вскрою бутылку воды и посмотрю, как она повисает в воздухе воздушным шариком, а потом постараюсь втянуть ее через соломинку, плавая вокруг и гоняясь за ним.

Я рассматриваю свою бороду в зеркальной фольге обертки – она отражает меня искаженным, как будто это вовсе не я. Я пока не сомневаюсь в своем рассудке, хотя, пожалуй, пора бы – но замечаю, что борода стала отрастать, потому что я не бреюсь, потому что не слежу за собой, как, наверное, стоило бы. Я все еще точно такой, как был. Я по одному осматриваю членов экипажа – посмотреть, нет ли изменений. У Арлена борода не растет – говорят, после смерти такое бывает, но я ведь его заморозил. Я их всех заморозил. Мы не меняемся, даже здесь, в такой дали.

27 %, и все на паузе, я нажал большую кнопку, когда моргнул счетчик горючего. В аккумуляторах резерв на шесть часов жизнеобеспечения – но это тоже в расчете на полную команду, так что мне хватит на день с лишним, может, ближе к двум дням – еще два дня сидеть здесь, на краю пустоты. Я гадаю, протяну ли столько. Я вхожу в компьютер, открываю свои файлы. Там все мои записи интервью. На много часов записей, разбитых по категориям: переживания перед стартом, истории детства, мгновения славы, мысли о команде, мысли о космосе, мысли друг о друге, о самих интервью, какими им хотелось бы запомниться, проблемы с космосом, проблемы с техникой, рассуждения: что значит быть героем, что значит быть первооткрывателем. Я раскладываю их в хронологическом порядке и кликаю первое. На экране лицо Эмми, оно заполняет экран на переборке в дальнем конце зала, и голос из динамика на потолке слышен совершенно отчетливо.

«Я начинала с работы в больнице – училась в Брисбене и Сиднее, потом перевелась в Лондонский колледж, а работала в больнице Святого Барнабаса. Три года работы в больнице, а потом меня, так сказать, завербовали. – Она смеется. – Завербовали! Так это называется. И еще три года подготовки, прежде чем меня спросили, хочу ли я лететь. Мы проходили тройные испытания на невесомость. Поднимали нас в шаттле, потом роняли в атмосферу, а нам надо было провести операцию. Ненастоящую, на манекенах, но в них были мешки с кровью, и мы видели, как она плавает в воздухе. Как это будет, если кому понадобится, – не знаю… ампутация, а гравитацию не стабилизировать. Может, придется оперировать в невесомости, и мы должны были знать, какие возможны осложнения, как с ними справляться. Там требуется больше зажимов и тампонов».

От одного ее голоса мне становится так хорошо, как много дней не бывало. На экране она выглядит молодой, симпатичной, светловолосой австралийкой, как и ожидаешь. В стазис-койке у нее глаза застыли открытыми – я забыл их закрыть, не знаю почему, может, подсознательно, как говорят мозгоправы, хотел, чтобы она на меня смотрела, – и в свете экранов у нее застывший, неподвижный взгляд. Размен: я предпочел видеть их открытыми и мертвыми в стазисе, а живыми на экране, чем вовсе не видеть.

«Я раньше работала в Судане, ездила с профилактическими осмотрами; иногда кому-то требовалась помощь – что-нибудь вроде разрыва связок, но ничего экстраординарного. Чаще всего там было недоедание, голод. Я таких ужасов насмотрелась. А потом меня спросили, не хочу ли заняться более трудным и вдохновляющим делом».

Я смотрю видео, пока не отключаюсь. Она так напоминает мне Елену, не знаю уж чем.

Предки Елены были греки. Она подходила под стереотип: страстная – иногда это даже надоедало – голосистая хохотушка, в первые минуты взрыв и пожар, пока не проберешься глубже – обычно через смех, через страсть. Великолепно готовила – это у нее от матери. Мы встретились, когда я проводил отпуск у друзей, я там был единственный холостяк. Пришлось мне убивать время за фотографией – совершенствоваться в этой стороне профессионального искусства: фотография была предлогом, пока все мои друзья потирались друг о друга и кормили друг друга лакомствами со своей тарелки – а с ней я познакомился в первый же день, она тоже отдыхала одна, потому что твердо решила порвать с прежней жизнью. Кончилось тем, что она примкнула к нашей компании. Никакого вихря страстей: познакомились, понравились друг другу, влюбились, поженились. Простые истории иногда самые лучшие, они не требуют объяснений, просто так получилось, и ты принимаешь все как Истину, как судьбу. Если снимать об этом фильм, ее роль надо отдать классической актрисе, красивой, но не слишком, темнокожей, таинственной и любящей. Но фильм будет обо мне здесь и сейчас – как я выжил так долго в одиночку, запертый наедине с собой. Так далеко никто еще не бывал, и людям захочется об этом узнать. В очередь выстроятся, чтобы на нас посмотреть. Думаю, им будет все равно, кто сыграет Елену.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Здесь и далее – аббревиатура, означающая управление перспективных исследований Министерства обороны США.– Прим. пер.