Макс Каррадос

– Он предпринял, – ответил Каррадос с невозмутимым добродушием, – он прислал меня. Теперь я хочу задать вам несколько вопросов.

– Несколько вопросов! – взревел разгневанный старик. – Да разрази меня гром, я только и делаю целый месяц, что отвечаю на вопросы. Я платил мистеру Карлайлу не за то, чтобы он меня допрашивал; этого добра я и задаром наслушался. Шли бы вы со своими расспросами к мистеру Герберту Анании Миду – глядишь, чего и разузнали бы.

У двери послышалось легкое движение, и Каррадос понял, что девушка тихо вышла из комнаты.

– Видали это, сэр? – спросил отец, переключаясь на новый повод для горечи. – Видали девчонку – мою собственную дочь, на которую я всю жизнь спину гнул?

– Нет, – ответил Каррадос.

– Девчонка, что сейчас вышла, – моя дочь, – пояснил Хатчинс.

– Я знаю, но я ее не видел. Я ничего не вижу. Я слеп.

– Слепы! – воскликнул старик, выпрямляясь в оторопелом изумлении. – Вы это серьезно, сэр? Вы идете твердо и смотрите на меня так, будто видите. Вы ведь шутите, верно?

– Нет, – улыбнулся Каррадос. – Это сущая правда.

– Чудные дела, сэр: вы, слепой, хотите найти то, чего зрячие не приметили, – рассудительно пробормотал Хатчинс.

– Есть вещи, Хатчинс, которые глазами не увидишь.

– Пожалуй, вы правы, сэр. Ну, так что вы желаете знать?

– Сначала раскурите-ка сигару, – молвил слепой, протягивая портсигар и выжидая, пока доносившиеся звуки не подсказали ему, что хозяин дома с удовольствием затянулся. – Поезд, которым вы управляли в момент крушения, был составом номер шестьсот двадцать семь из Нотклиффа. Он следовал со всеми остановками до Ламбет-Бридж, главной лондонской станции вашей линии. Там он превращался в некое подобие экспресса и, отходя от Ламбет-Бридж в семь одиннадцать, не должен был более останавливаться вплоть до Суонстеда-на-Темзе, что в одиннадцати милях оттуда, куда прибывал в семь тридцать четыре. Далее он шел с редкими остановками от Суонстеда до Ингерфилда, конечного пункта этой ветки, достигая его в восемь ноль пять.

Хатчинс кивнул, а затем, спохватившись, проговорил:

– Все верно, сэр.

– И в этом заключалась ваша работа на весь день – курсировать между Нотклиффом и Ингерфилдом?

– Так точно, сэр. В основном три рейса туда и три обратно.

– С теми же остановками на всех рейсах в обратном направлении?

– Никак нет. Семь одиннадцать – единственный, что идет от Бриджа до Суонстеда без задержек. Видите ли, это как раз под конец «вечерней давки», как ее величают. Множество почтенных джентльменов, живущих в Суонстеде и задерживающихся по делам, постоянно пользуются этим рейсом. В остальное время мы стоим у каждого столба до Ламбет-Бридж, да и за ним то тут, то там.

– Разумеется, есть и другие поезда, совершающие точно такой же путь – регулярное сообщение, так сказать?

– Да, сэр. Около шести составов.

– А бывает ли так, что какой-нибудь из них – скажем, в часы той самой «давки» – следует от Ламбета до Суонстеда без остановок?

Хатчинс на мгновение задумался. Вся желчь и беспокойство сошли с его лица. Перед гостем снова был достойный мастеровой: медлительный, но дельный и уверенный в себе.

– Вот этого, сэр, в точности сказать не могу. Через узел проходит совсем мало поездов ближнего следования, но какие-то из них, быть может, и идут так. Расписание вмиг бы нам это открыло, да только у меня его под рукой нет.

– Не беда. На дознании вы упоминали, что вас нередко придерживали у «запрещающего» сигнала к востоку от станции Найтс-Кросс. Как часто это случалось – заметьте, именно с рейсом семь одиннадцать?

– Пожалуй, раза три в неделю, а то и два.

– Крушение произошло в четверг. Не замечали ли вы, что в четверг вас останавливали чаще, чем в любой другой день?

При этом вопросе по лицу машиниста скользнула улыбка.

– Вы сами, сэр, часом, не в Суонстеде изволите проживать? – спросил он в ответ.

– Нет, – признался Каррадос. – А что?

– Видите ли, сэр, по четвергам нас останавливали всегда; можно сказать, практически без исключений. Среди тех, кто постоянно ездит этим поездом, это даже вошло в поговорку; они уж заранее того ожидали.

Незрячие глаза Каррадоса обладали тем редким свойством, что безупречно скрывали всякое волнение.

– О, – негромко промолвил он, – стало быть, всегда? И даже вошло в поговорку? И отчего же так выходило именно по четвергам?

– Мне говорили, это из-за раннего закрытия лавок. Пригородное движение в четверг малость иное. По совести, нас следовало бы сдвинуть в графике на две минуты назад, но, верно, не сочли нужным менять расписание, так что нам почти всякий раз приходилось выжидать перед туннелем «Три сажени», пока освободит путь электропоезд, идущий на запад.

– Значит, вы были к этому готовы?

– Да, сэр, был готов, – проговорил Хатчинс, багровея от какого-то воспоминания, – и один из присяжных крепко меня за это ругал. Но, случалось, раза два-три в год я проскакивал без задержки даже в четверг; и не мне вопрошать, верно ли что или ложно, если оно не сходится с моими ожиданиями. Сигналы для меня – приказы, сэр: «Стой!» или «Путь свободен!», и мой долг – повиноваться, как вы повиновались бы генералу на поле брани. А иначе что ж начнется! Ерунду они болтали про «осторожное движение»; и завел это парикмахер, который до самой минуты оглашения вердикта не понимал разницы между предупредительным и стоп-сигналом. Мои приказы, сэр, данные мне тем семафором, гласили: «Полный вперед, следуй расписанию!»

Каррадос успокаивающе кивнул.

– На этом, пожалуй, все, – заметил он.

– Все?! – в удивлении воскликнул Хатчинс. – Да помилуйте, сэр, вы же еще толком ни в чем не разобрались.

– Вполне достаточно. И я знаю, что вам не слишком приятно повторять одно и то же по кругу.

Машинист неловко заерзал на стуле и нервно дернул себя за седую бороду.

– Вы уж не обижайтесь на то, что я вам наговорил, сэр, – извинился он. – Вы как-то внушаете веру, что из этого выйдет толк; а меня эти недели так травили, обвиняли и допрашивали то одни, то другие, что я на весь свет озлобился. А теперь вот сулят меня в нужники… Меня, что сорок пять лет в компании да тридцать два года на паровозе – подозревают в проезде на красный свет!

– Вам пришлось несладко, Хатчинс, но придется запастись терпением еще на некоторое время, – сочувственно произнес Каррадос.

– Вы думаете, сэр, что дело сдвинется? Думаете, сумеете меня оправдать? Поверьте, сэр, ежели вы дадите мне хоть какую надежду, это спасет меня от… – Он осекся и скорбно покачал головой. – Я уж близок был к тому, – просто добавил он.

Каррадос задумался и принял решение.

– Сегодня среда. Полагаю, вы можете рассчитывать на известие от главного управляющего компании к середине следующей недели.

– Господи милостивый, сэр! Вы это серьезно?

– А пока проявите благоразумие и ведите себя достойно. Держитесь скромно и не болтайте лишнего. А главное… – он кивнул в сторону стоявшего на столе кувшина, и этот жест позже поверг простодушного машиниста в бесконечное изумление, – главное, оставьте это дело.

Хатчинс схватил сосуд и с грохотом разбил его о каминную плиту; лицо его светилось твердой решимостью.

– Кончено с этим, сэр. От горечи да отчаяния я к нему приложился. Теперь обойдусь.

Дверь резко распахнулась, и мисс Хатчинс с тревогой посмотрела на отца, затем на гостей.

– Ах, что стряслось? – воскликнула она. – Я слышала страшный грохот.

– Этот джентльмен меня оправдает, Мег, дорогая, – выпалил старик, не в силах сдержаться. – И я завязал с хмельным навеки.

– Хатчинс! Хатчинс! – предостерегающе произнес Каррадос.

– Это ж дочь моя, сэр, неужто ей не знать? – взмолился Хатчинс, несколько присмирев. – Дальше нее не пойдет.

Каррадос мысленно тихо рассмеялся, чувствуя на себе ошеломленный и испытующий взгляд Маргарет Хатчинс, пытавшейся разгадать его мысли. Впрочем, он без лишних слов пожал руку машинисту и с ненавязчивой поддержкой Паркинсона вышел на неприметную улочку.

– Весьма мило со стороны мисс Хатчинс облачиться в полутраур, Паркинсон, – заметил он на ходу. – Благопристойно и без всякого хвастовства.

– Так точно, сэр, – согласился Паркинсон, давно переставший дивиться проницательности своего господина.

– Римляне, Паркинсон, говаривали, что золото не пахнет. Порой это прискорбно. Какие украшения были на мисс Хатчинс?

– Совсем немного, сэр. Простая золотая брошь, в виде воробьиной косточки, я бы сказал, сэр. Вторым предметом были часы в корпусе из вороненой стали с гладкой крышкой, подвешенные на таком же стальном банте.

– Ничего кричащего или дорогого, а?

– О нет, сэр. Совершенно подобающе для девицы ее положения.

– Именно того я и ожидал. – Он замедлил шаг. – Мы ведь проходим мимо дощатого забора с афишами?

– Да, сэр.

– Постоим здесь минуту. Прочтите-ка мне надпись на плакате перед нами.

– Вот на этом, сэр, про «Оксо»?

– Да.

– «Оксо», сэр.

Каррадоса сотряс беззвучный смех. Паркинсон же, обладавший безмерным достоинством, выказал лишь снисходительное признание нелепости момента.

– Это была неудачная попытка, Паркинсон, – промолвил его хозяин, когда обрел дар речи. – Попробуем другой.

В течение трех минут при строгой добросовестности чтеца и всяческом проявлении живого интереса со стороны слушателя излагались подробности аукциона по продаже излишков лесоматериалов и строительного камня.

– Довольно, – прервал Каррадос, когда была дочитана последняя деталь. – Нас все еще видно от дверей дома номер сто семь?

– Да, сэр.

– Никто оттуда не спешит к нам?

– Нет, сэр.

Каррадос в задумчивости двинулся дальше. На Холлоуэй-роуд они вновь сели в ожидавший их автомобиль. Водителю было приказано ехать к станции Ламбет-Бридж.

От вокзала машину Каррадос отправил домой, а Паркинсону велел взять два билета первого класса до Ричмонда, куда можно было добраться с пересадкой на Стаффорд-роуд. «Вечерняя давка» еще не началась, и им не составило труда отыскать пустой вагон, когда подали поезд.

В ту поездку Паркинсону пришлось изрядно потрудиться, описывая все, что он видел на различных участках пути между Ламбет-Бридж и Найтс-Кросс. На протяжении четверти мили требования Каррадоса к глазам и памяти его замечательного слуги были обширны и постоянны. Затем расспросы прекратились – поезд миновал запрещающий сигнал к востоку от станции Найтс-Кросс.

На следующий день после полудня они проделали обратный путь до Найтс-Кросс. На сей раз, однако, окрестности не заинтересовали Каррадоса. «Мы едем смотреть комнаты», – таково было единственное пояснение, которым он удостоил это путешествие, и невозмутимое «слушаюсь, сэр» стало пределом комментариев Паркинсона по поводу столь необычного шага. Покинув вокзал, они резко свернули на дорогу, шедшую параллельно путям, – унылую магистраль, застроенную солидными старыми домами, уже начавшими приходить в упадок. Кое-где на угловых зданиях виднелись медные таблички профессионалов, занимающихся частной практикой, но по большей части дома эти были отданы под сдачу второсортных меблированных комнат.

– Третий дом после того, что с флагштоком, – распорядился Каррадос.

Паркинсон позвонил в дверь. Им отперла молодая служанка, которая сразу же извинилась за свой неопрятный вид, сославшись на ранний час. В ответ на расспросы она сообщила Каррадосу, что мисс Чабб дома, и проводила их в маленькую печальную гостиную дожидаться ее появления.

– Здесь я буду «почти» слеп, Паркинсон, – заметил Каррадос, прохаживаясь по комнате. – Это избавит от лишних объяснений.

– Слушаюсь, сэр, – ответил Паркинсон.

Пять минут спустя – срок, наводивший на мысль, что мисс Чабб тоже посчитала время слишком ранним, – Каррадос уже договаривался о найме комнат для себя и своего слуги на то короткое время, что он пробудет в Лондоне для визитов к окулисту.

– Одна спальня, моя, непременно должна выходить окнами на север, – поставил он условие. – Это связано с освещением.

Мисс Чабб ответила, что прекрасно понимает. У одних джентльменов, добавила она, свои требования, у других – причуды. Она старается угодить всем. Спальня, которую она наметила с самого начала, как раз выходит на север. Она бы и не знала того, если бы последний жилец, как ни странно, не обратился к ней с такой же просьбой.

– Тоже страждущий, как и я? – приветливо осведомился Каррадос.

Мисс Чабб так не думала. В том случае она сочла это простой прихотью. Жилец объяснил, что не может спать ни на какой другой стороне. Ей даже пришлось освободить для него собственную комнату, но раз уж держишь доходный дом, приходится быть сговорчивой. К тому же мистер Гуш хорошо заплатил за свои причуды.

– Гуш? Индийский джентльмен, я полагаю? – рискнул предположить Каррадос.

Оказалось, что мистер Гуш и впрямь был индийцем. Мисс Чабб призналась, что поначалу ее несколько смущала мысль поселить у себя «черного человека», как она позволила себе выразиться. Она, впрочем, повторила, что мистер Гуш показал себя «вполне джентльменом». Пять минут любезной беседы – и Каррадос уже владел всеми сведениями об образе жизни и перемещениях мистера Гуша: датами его приезда и отбытия, его одиночеством и повседневными привычками.

– Вот это будет лучшая спальня, – промолвила мисс Чабб.

Это оказалась довольно просторная комната на втором этаже. Окно выходило на крышу пристройки, а за ней зиял глубокий провал, на дне которого были железнодорожные пути. Напротив возвышалась та самая глухая стена, о которой вспоминал мистер Карлайл.

Каррадос «окинул» комнату тем проницательным взглядом, который порой приводил в крайнее смущение знавших его людей.

– Мне надо ежедневно делать некоторые физические упражнения, – заметил он, подходя к окну и проводя рукой по деревянной раме. – Вы не будете против, мисс Чабб, если я укреплю здесь атлетический снаряд – всего несколько небольших шурупов?

Мисс Чабб полагала, что не будет. Затем она твердо уверилась в этом. В конце концов, она с презрением отмела саму мысль о каких-либо возражениях.

– Если только хватит ширины, – размышлял вслух Каррадос, критически обхватывая пальцами стойку рамы. – У вас, случайно, не найдется под рукой деревянной линейки?

– Ну надо же! – воскликнула мисс Чабб, стремительно выдвигая один ящик за другим, пока не извлекла искомый предмет. – Когда мы прибирали комнату после мистера Гуша, среди вещей, что он не счел нужным забирать, оказалась и эта самая линейка. Это то, что вам требуется, сэр?

– Да, – ответил Каррадос, принимая ее, – полагаю, это в точности то, что мне требуется.

То была обыкновенная новая линейка из светлого дерева, какую можно купить за пенни в любой мелкой лавке, торгующей канцелярскими принадлежностями. Он небрежно замерил ширину вертикальной части рамы, считывая цифры касанием, а затем принялся деликатно водить подушечкой пальца вверх и вниз по ребрам инструмента.

«Четыре и семь восьмых», – было его невысказанное заключение.

– Надеюсь, оно подойдет, сэр?

– Превосходно, – отозвался Каррадос. – Однако это ещё не весь список моих запросов, мисс Чабб.

– Вот как, сэр? – отозвалась хозяйка, чувствуя, что ей будет в удовольствие угодить столь приятному джентльмену. – Что же еще может понадобиться?

– Хотя я вижу крайне мало, я люблю, чтобы в комнате был свет, но не всякий свет. Газ я не переношу. Как вы полагаете, не найдется ли у вас для меня масляной лампы?

– Разумеется, сэр. Специально для мистера Гуша я достала очень милую медную лампу. Он много читал по вечерам и предпочитал именно лампу.

– Это весьма кстати. Полагаю, она достаточно велика, чтобы гореть весь вечер напролет?

– О да. И он всегда был крайне требователен к тому, чтобы ее наполняли ежедневно.

– Лампа без масла не слишком полезна, – улыбнулся Каррадос, следуя за хозяйкой в другую комнату и рассеянно опуская линейку в карман.

Что бы ни думал Паркинсон о затее с переездом во второсортные меблированные комнаты на безвестной улице, преданность хозяину в нем пересиливала личные чувства, в том числе и самоуважение. Во всяком случае, когда они приближались к станции, он без тени эмоций осведомился, последуют ли какие-то распоряжения насчет намеченного переселения.

– Никаких, Паркинсон, – ответил его хозяин. – Нам придется довольствоваться нашим нынешним пристанищем.

– Прошу прощения, сэр, – промолвил Паркинсон с некоторым замешательством. – Я полагал, что вы наняли те комнаты на неделю без отмены.

– Боюсь, у мисс Чабб сложилось такое же впечатление. Однако непредвиденные обстоятельства помешают нашему переезду. Мистер Грейторекс должен завтра же написать ей, приложив чек с моими извинениями и добавив пенни за эту линейку, которую я, кажется, унес с собой. Это, по крайней мере, хоть какой-то результат за уплаченные деньги.

Паркинсона можно извинить за то, что он не пытался постичь ход событий.

– Вот подают ваш поезд, сэр, – лишь проговорил он.

– Пропустим его и дождемся следующего. Есть ли семафор на каком-либо конце платформы?

– Да, сэр, на дальнем конце.

– Пройдемте к нему. Есть ли поблизости носильщики или кто из служащих?

– Нет, сэр, никого.

– Возьмите эту линейку. Я хочу, чтобы вы поднялись по ступеням – там ведь есть ступени, не так ли?

– Так точно, сэр.

– Я хочу, чтобы вы измерили стекло фонаря. Не поднимайтесь выше необходимого, но если придется тянуться, будьте осторожны: не делайте пометку ногтем на шкале, как бы ни было велико естественное искушение. Это уже было проделано до вас.

Паркинсон опасливо огляделся по сторонам. К счастью, то было темное и малолюдное место, и прочая публика двигалась к выходу на другом конце платформы. Также, к счастью, семафор оказался невысоким.

– Насколько я могу судить по выпуклой поверхности, стекло в поперечнике составляет четыре и семь восьмых дюйма, – доложил Паркинсон.

– Благодарю вас, – ответил Каррадос, возвращая инструмент в карман, – четырех и семи восьмых вполне достаточно. Теперь сядем на следующий поезд в обратную сторону.

* * *

Настал вечер воскресенья, а с ним и мистер Карлайл прибыл в «Турретс» в назначенный час. Он явился с умом, готовым к любой случайности, и с колким взглядом. Шло время, а непроницаемый Каррадос ничем не намекал на дело, и поведение Карлайла склонилось к шутливому состраданию проигравшему хозяину. В сущности, он говорил мало, но сухая четкость его голоса, когда открывалась возможность для многозначительного замечания, не оставляла нужды в лишних словах.

Лишь когда они покончили с обедом и вернулись в библиотеку, Каррадос подал знак, что в воздухе носится нечто необычное. Первым предзнаменованием грядущих событий стало то, что он переставил ключ из наружной скважины во внутреннюю.

– Что вы делаете, Макс? – осведомился мистер Карлайл, чье любопытство превозмогло уклончивую насмешливость.

– Вы были весьма занимательны, Луи, – ответил его друг, – но Паркинсон должен вернуться с минуты на минуту, и не мешает быть наготове. У вас, случайно, нет при себе револьвера?

– Не тогда, когда я иду к вам обедать, Макс, – ответил Карлайл со всей самоуверенностью, какую только мог собрать. – Это как-то не принято.

Каррадос ответил на столь быстрое восстановление самообладания гостя ласковой усмешкой и коснулся потайной кнопки на стоящем возле него старинном бюро. Плавно выдвинулся небольшой ящичек, явив пару вороненых пистолетов.

– Сегодня вечером это было бы благоразумно, – ответил Каррадос, передавая один Карлайлу и опуская другой в собственный карман. – Наш человек может явиться с минуты на минуту, и нам неведомо, в каком расположении духа он прибудет.

– Наш человек! – воскликнул Карлайл, подаваясь вперед в сильном волнении. – Макс! Неужто вы хотите сказать, что заставили Мида признаться?

– Никто не признавался, – промолвил Каррадос. – И это не Мид.

– Не Мид… Вы хотите сказать, что Хатчинс?..

– Ни Мид, ни Хатчинс. Человек, подправивший сигнал – ибо Хатчинс был прав, и горел зеленый свет, – молодой индиец из Бенгалии. Имя его Дришна, и проживает он в Суонстеде.

Мистер Карлайл воззрился на друга в полном изумлении, граничащем с совершенным недоверием.

– Вы это всерьез, Каррадос? – проговорил он.

– Ох уж эта моя роковая репутация шутника! – улыбнулся Каррадос. – Если я заблуждаюсь, Луи, ближайший час это обнаружит.

– Но зачем… Зачем? Зачем? Колоссальное злодейство, беспримерная дерзость! – Мистер Карлайл окончательно запутался в недоверчивых превосходных степенях и мог только таращить глаза.

– Главным образом, чтобы выпутаться из пагубной спекуляции, – ответил Каррадос на его вопрос. – Если был и иной мотив – или хотя бы причины, которые я подозреваю, – мы, без сомнения, о том услышим.

– И все же, Макс, я нахожу, что вы поступили со мной не совсем честно, – запротестовал Карлайл, оправившись от первого потрясения и перейдя к чувству обиды. – Мы здесь, а я не знаю ничего, решительно ничего об этом деле.

– У каждого из нас свои представления о забавах, Луи, – добродушно отозвался Каррадос. – Но, пожалуй, вы правы, и еще есть время искупить вину. – В самых кратких словах он очертил ход своих изысканий. – И теперь вам известно все, что можно знать до прибытия Дришны.

– Но придет ли он? – усомнился Карлайл. – Он может почуять неладное.

– Да, он будет настороже.

– Значит, он не придет.

– Напротив, Луи, он придет именно потому, что мое письмо пробудит в нем подозрения. Он едет, иначе Паркинсон тотчас известил бы меня по телефону, и нам пришлось бы принимать иные меры.

– Что же вы написали, Макс? – с любопытством спросил Карлайл.

– Я написал, что горю желанием обсудить с ним некую индо-скифскую надпись, и послал свой автомобиль в надежде, что он сможет оказать мне сию любезность.

– Но разве он смыслит в индо-скифских надписях?

– Не имею ни малейшего понятия, – признался Каррадос, и мистер Карлайл уже готов был в отчаянии всплеснуть руками, когда звук колес автомобиля, мягко касающихся гравия подъездной аллеи, заставил его вскочить на ноги.

– Клянусь Юпитером, вы правы, Макс! – воскликнул он, подсматривая сквозь портьеры. – Внутри сидит человек.

– Мистер Дришна, – доложил Паркинсон минуту спустя.

Гость вошел в комнату с неторопливым самообладанием, которое могло быть как подлинным, так и отчаянно напускным. То был сухопарый молодой человек лет двадцати пяти, с черными волосами и глазами, тонкими, тщательно подстриженными усиками и темно-оливковой кожей. Облик его не был неприятен, однако в выражении лица сквозило нечто резкое и высокомерное. Одет он был безупречно, но с несколько излишним шиком.

– Мистер Каррадос? – вопросил Дришна.

Каррадос, который поднялся при его появлении, слегка поклонился, не подавая руки.

– Этот джентльмен, – промолвил он, указывая на своего друга, – мистер Карлайл, знаменитый частный сыщик.

Индиец метнул острейший взгляд на Луи. Затем сел.

– Вы написали мне письмо, мистер Каррадос, – заметил он на английском, с еле уловимым иностранным акцентом. – Весьма любопытное письмо, я бы сказал. Вы вопрошали меня о древней надписи. Я ничего не смыслю в древностях, но счел за благо явиться лично и объясниться, раз уж вы прислали за мной машину.

– В том и заключалась цель моего письма, – ответил Каррадос.

– Вы желали видеть меня? – произнес Дришна, не выдержав испытания тишиной, воцарившейся после реплики Каррадоса.

– Когда вы покинули дом мисс Чабб, вы оставили там линейку. – Та лежала на бюро возле Каррадоса, и он взял ее в руки, пока произносил это.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – осторожно произнес Дришна. – Вы впадаете в какое-то заблуждение.

– На линейке была сделана отметка на четырех и семи восьмых дюйма – это размер стекла семафорного фонаря, что стоит неподалеку.

Несчастный молодой человек не сумел подавить невольную дрожь. Его лицо утратило здоровый оттенок. Затем, повинуясь внезапному порыву, он сделал шаг вперед и выхватил предмет из рук Каррадоса.

– Если она моя, я имею на нее право! – воскликнул он, ломая линейку надвое и швыряя обломки в пылающий камин. – Это сущий пустяк.

– Прошу прощения, я не утверждал, будто та, которой вы столь порывисто распорядились, принадлежала вам. Собственно говоря, это была моя линейка. Ваша же находится… в ином месте.

– Где бы она ни была, вы не имеете на нее права, если она моя, – тяжело дыша от возрастающего волнения, проговорил Дришна. – Вы вор, мистер Каррадос. Я не намерен более здесь оставаться.

Он вскочил и повернулся к двери. Карлайл сделал шаг наперерез, но предосторожность оказалась излишней.

– Один момент, мистер Дришна, – вмешался Каррадос своим самым вкрадчивым тоном. – Было бы прискорбно, проделав столь долгий путь, уйти, не услышав о моих изысканиях в окрестностях Шефтсбери-авеню.