Двадцать две мили до тебя

Филипп попытался что-то сказать. Нижняя губа чуть шевельнулась.

— Что ты сделал с собой?! Зачем?! Сейчас, я вызову помощь. Ты поправишься!

Но Филипп молчал. Его губы побледнели и постепенно начинали синеть. Кожа холодела. Всё тело напрягалось, будто в последнем усилии боролось за призрачную жизнь.

Вызвав парамедиков, Эвелин глядела на снежно-холодное лицо Филиппа.

— Филипп… Ты меня слышишь? Всё будет хорошо, ты не умрешь!

Но она уже не верила собственным словам. Филипп уже одной ногой был в могиле. Упав рядом с ним на колени, Эвелин трясла его за плечи, хлопала по щекам. Прильнула к груди, чтобы услышать сердцебиение. Вдруг под рукой она ощутила что-то маленькое и твёрдое, выкатившееся из-под его тела. Она замерла. Рядом с согнутой ладонью лежал пустой пластиковый флакон. Без этикетки. Взгляд скользнул от флакона к его лицу. Паззл сложился мгновенно. «Трусливый выбор», — прозвучал ледяной щелчок в голове.

В сознании, как ураган, носились обрывки мыслей: «Как всегда проявил слабость. Выбрал самый лёгкий путь. Если его найдут, то будет вскрытие. Затем полиция, журналисты с гадкими вопросами». Перед глазами бежали газетные заголовки:

СЕНСАЦИЯ!

КОМПОЗИТОР-САМОУБИЙЦА В ЛОЖЕ ЛЮБОВНИЦЫ

— Ах ты, сукин сын! — вырвалось у неё. В этот момент она почему-то вспомнила о его привычке плохо смывать за собой. Сейчас он поступил также… Оставил дерьмо.

— Газеты. Заголовки. «Композитор-самоубийца». Смех за спиной. Нет уж, — с ужасом в глазах прошептала она и взглянула на него.

Уже бездыханное тело Филиппа лежало, будто манекен, сброшенный с витрины. Одна рука закинута за голову. На бледной коже местами начинали проступать сероватые пятна. Чуть приоткрытые застывшие глаза смотрели в потолок. Они уже не омрачались тенью постоянной тревоги, вины и тоски. Из приоткрытого рта выглядывал край зубов. Пальцы, некогда легкокрылыми бабочками порхавшие по клавишам, застыли в нелепом согнутом положении.

«Эгоист. Даже не подумал обо мне, — со злостью думала она. — Нет уж, засранец. Не позволю! Умрёшь так же, как и жил. Прилично и респектабельно. Прикрою тебя молчанием в последний раз. От остановки сердца умрёшь… Не как трус, а как подобает благородному мужу!»

Руки Эвелин потянулись к флакону. Молниеносно схватив бутылочку, она инстинктивно оглянулась, будто её застали на месте преступления. Не думая, сунула в карман. Флакон предательски выдавал себя, подозрительно торча. Тогда она резко развернулась, подошла к своей сумочке, лежавшей у окна, и засунула улику на самое дно. Закрыла замок тихим щелчком. Теперь доказательств не было.

— Вот, теперь порядок, — Эвелин потёрла ладони друг о друга.

Раздался настойчивый звонок в дверь.

— Войдите! — крикнула она. — Мы здесь…

Дверь распахнулась. На пороге стояли двое. Гладко выбритый мужчина средних лет в форме врача скорой помощи и молоденькая девушка в синей форме медсестры.

— Парамедики? Слава богу!

— Это господин Филипп Хикман? — быстро спросил врач, доставая небольшой фонарик и приближаясь. Его голос был деловым, лишённым эмоций.

— Да.

— Композитор?

Эвелин взглянула на хозяйку тихого вопроса и кивнула. Та прикрыла рот ладошкой.

— Кто вызывал? — спросил мужчина.

— Я, его жена. У него было больное сердце. Два инфаркта. Последние дни… Он был не в себе. Работал много… Не жалел себя.

— Всё в порядке, миссис Хикман. Мы здесь. Нам нужно осмотреть пациента.

— Мэм, какие препараты он принимал? Сердечные принимал?

— Да, кучу таблеток всяких... Но в последнее время он их забросил. Говорил, что они мешают работать, — спокойно ответила она, глядя в окно.

— Аптечка в ванной пустая. Странно! — воскликнула медсестра, выглядывая из ванной.

«Господи, не заметила…» — испугалась Эвелин, сжавшись в комок.

— Стресс. Гипертония. Отказ от терапии, — махнул рукой врач. — Классика. Оформляем как инфаркт, — голос врача стал совсем тихим. — Мне очень жаль, миссис Хикман… Он умер.

Умер.

Слово повисло, как последний выдох в комнате, где давно не открывали окна. Эвелин не заплакала, не пошевелилась. Даже не проронила скупую слезу, так как всё, что могло вытечь из неё, уже вытекло с годами. Она закрыла усталые глаза. И впервые почувствовала глубокое облегчение: «Больше не будет плакать над прахом. Незачем больше прятать глаза. Ему не придётся больше жить этой ложью. Ушёл».

Медсестра сочувствующе положила руку на плечо.

Но Эвелин даже не подняла глаз. Сделав своё дело, медики ушли. Эвелин осталась с Филиппом. Он теперь всецело принадлежал ей. Только ей…

— Я подарила тебе хорошую смерть, Филипп. Гораздо лучшую, чем твой выбор. Теперь ты — мой должник, — сказала она, опустившись рядом и прикрыв его похолодевшие веки.

Взгляд, блуждающий в поисках хоть какой-то точки опоры, упал на красный блокнот. Дневник Киры… Эвелин задержалась на одной из страниц, где были написаны следующие строки:

Я проклинаю нашу любовь, Филипп. Она… смирилась, но ты до сих пор не можешь сделать выбор. Ты обманул нас обеих!

— Идиоты… — процедила она сквозь зубы, швыряя дневник в угол. — На чужом горе счастье строили…

Эвелин поднялась, отряхнув колени. Тело на полу больше не было Филиппом. Это была туша, которая подлежала немедленной утилизации. «Пора звонить в похоронное бюро. Отправлять его в последний путь».

В дверь постучали ровно в назначенный час.

Двое качков в отглаженных тёмных костюмах вошли, едва кивнув.

— Наши соболезнования, миссис Хикман. Вам будет проще, если вы подпишете здесь и здесь, — сказал тот, что постарше, протягивая планшет с ручкой.

Его голос был приторно-глянцевым, как поверхность гроба. Эвелин подписала, не глядя на бумагу. Ритуальные агенты работали беззвучно и слаженно, как хирурги на операции. Раскрыли чёрный виниловый мешок на молнии. Переложили тело Филиппа с пола на носилки. Звук застёгивающейся молнии прогремел в тишине громче выстрела. Когда они покатили носилки к выходу, Эвелин заметила, как ножка дивана на мгновение задержала колесо носилок. Один из них освободил колесо, сильно дёрнув, и двинулся дальше. Ничто не могло задержать эту процессию. Ничто, даже она. Дверь закрылась, и гул лифта стих.

Наступила стерильная тишина, как в палате после выписки пациента. Эвелин подошла к окну. Чёрный фургон аккуратно выруливал со стоянки. Филипп уезжал…

Закрыв дверь, она спустилась на улицу и села в машину. Руки сами завели мотор. Механика тела работала, пока сознание пыталось собрать осколки того, что только что произошло. В этой какофонии вдруг отчётливо прозвучало: «Что с нами стало? Лучше бы жили в той крошечной квартире. Он играл на старом пианино, которое еле держалось на ножках. Я варила кофе в кастрюле, на турку денег не было»....

Потом пришёл успех. С ним — новые лица, новые имена, новые заботы.

Затем Кира…

«Когда это началось, Филипп? Как успех, который должен был ещё больше сблизить нас, на самом деле стал стеной между нами? Мы стали богаче, но души превратились в ненужный придаток. Ты ушёл в свою музыку, а я — в своё одиночество. Мы перестали быть нами», — сокрушённо думала она.

На следующий день Эвелин кремировала тело. Никого не было. Ни друзей, ни врагов. Он и она. И притихший прах Киры.

Глава

IV

Эвелин щёлкнула выключателем. Лампочка пару раз моргнула, и кладовка осветилась мягким жёлтым светом. Чего только не было в этих коробках! Практически вся их с Филиппом жизнь. Старые альбомы с фотографиями, остатки обоев, валики для покраски стен, рождественские украшения и игрушечные ангелочки…

Пошарив в одной из коробок, Эвелин достала старые перчатки, всё еще пахнущие одеколоном Филиппа. Натянула их на руки. Из другой коробки взяла респиратор, залежавшийся еще со времён ремонта их первой совместной квартиры. На глаза надела маску для дайвинга, которую Филипп много лет назад купил на каком-то стихийном рынке во время отпуска в тропиках.

Собственными руками она смешала их прах на кухонном столе. Быстро и уверенно, будто смешивала муку с разрыхлителем. Без слёз и сострадания. Без отвращения и содрогания. Методично и просто. Насыщенно-серый пепел Филиппа и более светлый — Киры — слились в единую массу. Всё было кончено. У неё не осталось больше сил взирать на то, как они смотрят из разных урн. Он — с укором — из серой глиняной вазы. Она — с насмешкой — из хрупкого белого фарфора с изящным золотым ободком.

Филипп и Кира. Два имени, которые годами жгли душу изнутри, как медленно действующий яд. А теперь от них остался лишь пепел. Один, общий — на двоих.

Теперь Эвелин стояла на берегу океана.

Одинокая женская фигурка на фоне бескрайнего горизонта напоминала ракушку, выброшенную волнами на берег. Белая блузка колыхалась вокруг тела. Одежда вдруг стала слишком большой и висела, как на вешалке. Тело таяло на глазах.

Вечерний воздух был сырым и густым, насыщенным морской солью. Каждый вдох давался с усилием и лип к лёгким. Эвелин села на прохладный песок, обхватив колени, будто боялась, что горе разорвёт пополам. Руки выглядели хрупкими. Кисти были исписаны мелкими морщинами. Вены, выпирающие на тыльной стороне ладони, напоминали корни кустарника, забывшего вкус живительной влаги. На лице, освещённом закатом, застыла усталость. Её нельзя было скрыть ни маской, ни улыбкой. Но глаза… Живые, глубокие и синие, как океанская бездна, в которой тонули воспоминания. Они смотрели на закат, небрежно разливший по воде дорожку расплавленного золота и жидкой меди. Смотрели так, как умеют только те, кто долгие годы учился терпению.

Ветер швырял в лицо колючие пряди только что остриженных волос. Эвелин их состригла. Сама. Большими черными ножницами. Глядя в то самое зеркало, перед которым Филипп когда-то поправлял галстук, наверняка думая о Кире. Любовь обернулась предательством, а верность — насмешкой. Ирония судьбы казалась столь же плоской, как в тех мексиканских сериалах, которые обожала её подруга Мэри. Если бы только не одна деталь… В жизни не было закадрового плача скрипок и страстных монологов. Была только принесённая с собой тяжёлая, немая ноша и ветер, оплакивающий своим воем усопших.

Наполовину утопая в мелких песчинках, рядом с ней покоился простой, грубовато выделанный кувшин с широкой горловиной. Она нашла его в кладовке, когда решила смешать их прах. Однажды Филипп привёз его из очередной поездки на гастроли. Трещина у края стала причиной внезапной немилости. Долгие месяцы он пылился на полке, всеми забытый, но дождался своего часа. Теперь этот сосуд снова пригодился. В нём поселились любовь и боль, история нескольких судеб и конец этого грустного повествования.

Ещё несколько минут назад кувшин хранил тепло её рук. Сейчас он был холодным, как правда, которую носила Эвелин внутри себя годами. Она знала: это в последний раз. Возможность побыть рядом. С Филиппом и Кирой, которые, наконец, нашли покой, слившись друг с другом.

Эвелин думала о том, как много воды утекло с тех пор, когда она впервые встретила Филиппа. Они были молоды, полны надежд... Время быстро унесло всё это прочь.

— Прости, Филипп, — шептала она, прижимая к себе кувшин. — За то, что хотела просто быть рядом. За то, что не ушла, не отпустила… Не спаслась, когда еще можно было.

Эвелин помолчала и добавила уже чуть слышно:

— Прости, Кира… Хотя ты знаешь, что я не обязана просить.

Не отрывая взгляда от волн, она просидела так ещё долго, не замечая никого и ничего вокруг. Время остановилось. «Интересно, — промелькнуло в голове. — Знали ли мы тогда, что наша жизнь будет такой? И если бы знали… Изменили бы хоть что-то?»

На эти вопросы она ответила сама. Губы шевельнулись, но слова застряли в горле, словно комок глины. Плотный, ощутимый.

«Заслуживают ли они покоя? Он ведь… Предал. А она? Взяла то, что ей не принадлежит». Перед мысленным взором предстали Филипп и Кира… Почему-то в постели…

— Какая мерзость! — Эвелин бы плюнула в песок, но во рту оказалось сухо, как на дне обмелевшего колодца. То, что должно было избавить от скопившейся на языке липкой горечи, вытолкнуть её наружу, осталось внутри.

Мысли о Филиппе вонзались в сердце острыми иглами. Его образ стоял перед ней. С опухшими глазами, увлажнёнными любовью к другой. Лицо Эвелин исказилось от боли, желваки напряглись. Зубы сжались, пытаясь удержать крик, готовый вырваться из груди.

Эвелин глубоко вздохнула.

Она до сих пор сидела у кромки океана. Небольшая волна с пенной шапкой весело обдала брызгами, позволяя ненадолго отвлечься от тяжёлых мыслей. По мере того как вода отступала, Эвелин снова погружалась в глубину своего страдания. В душе уже много лет не было покоя, даже после их смерти. Она никак не могла заставить себя простить её — ту, что разорила их гнездо...

Внезапно поднявшийся откуда-то с горизонта ветер принёс не запах соли, а сырость давнего ливня...

В тот день, когда она получила конверт от детектива, дождь без передышки барабанил по стёклам. Эвелин стояла у окна, держа в руках бумаги. Тогда в душу лишь закрались подозрения, что у него кто-то есть. Кто-то, кто крадёт его у неё. Кто-то, у кого он проводит дни и ночи, возвращаясь под утро. Фотографии были чёткими. Вот Филипп у изголовья больничной койки. Вот она на подушке. Вот его ладонь на худой руке. «Значит, это была ты, Кира?.. Филипп уверял, что вы просто партнеры. Что ты не одна…»

Она снова посмотрела на фото. Взгляд Филиппа был опустошенным, но мягким, как шёлк. Однажды он также сидел у её кровати, когда слегла с температурой. «Кира неизлечимо больна, шансов нет», — тихо произнёс тогда детектив. В этих словах Эвелин услышала приговор не только сопернице, но и себе. Новость о скорой кончине любовницы мужа казалась ей справедливым решением высшего суда. Она, наконец, увидела своими глазами, как судьба покарала блудницу. Но весть, которая должна была сулить освобождение, обернулась оковами воспоминаний.

Тем вечером они втроём за ужином в ресторане отмечали очередной успех Филиппа. Кирин смех — слишком звонкий, слишком уверенный. Филипп, который никогда не смотрел на жену так, как смотрел тогда на неё. Записки, исчезавшие со стола, телефонные звонки, обрывавшиеся при появлении Эвелин. И всегда это странное ощущение, будто она лишняя в собственной жизни. Что теперь? «Теперь он целыми днями пропадает. Ходит к ней каждый день. Ни как муж, ни как любовник. Как человек, который знает, что скоро потеряет то единственное, что имело для него значение».

Эвелин закрыла глаза, чтобы за веками спрятать неприятные картины прошлого. Но даже в темноте молодое, дерзкое, прекрасное лицо Киры всплывало, вызывая спазм в желудке. Она яростно тряхнула головой, отмахиваясь от мыслей, как от назойливых мошек.

— Теперь-то у тебя бледное, истонченное болезнью лицо. Смерть стоит у изголовья, очень близко, — злорадствуя, шептала она. Но ликование длилось недолго: та, которую она ненавидела и презирала, стала ещё ближе к Филиппу. Кира всецело получала его внимание. Его время, его любовь. И это было самое страшное. Уткнувшись в подушку, она зарыдала. «Ненавижу» — рычала она сквозь плач. Эвелин понимала, что проиграла не женщине, а чувству! Чувству, которое не страшится болезни, не прячется от смерти. Чувству, которое остаётся, когда другие уходят. Она должна была понять это давно. Признать, что Филипп никогда не был рядом. Даже когда целовал и говорил слова любви. Он принадлежал другой. Той, что сейчас лежала в больнице, в платке поверх облысевшей головы, с выпавшими бровями. Той, чьё имя он шептал во сне, даже не подозревая, что Эвелин слышит. Той, из-за мучений которой перестал сочинять, так как муза ушла вместе с ней.

Однажды ночью, когда дом затих, Эвелин услышала то, чего раньше отчаянно не хотела замечать. Стук своего несчастного одинокого сердца и эхо его шагов, которые гнали его прочь из дома. К любимой умирающей Кире... Он даже не догадывался, что женщина, смеявшаяся над его дурацкими комедиями и разводившая на кухне орхидеи, тоже умирала. Что её призрак отбывал срок заточения в просторном доме с дорогой отделкой и с видом на океан.

Внезапно чей-то спокойный голос разорвал тишину:

— Стой! Куда бежишь?! Рядом! Рядом!

Эвелин встрепенулась.

По песку прямо в её сторону мчалась крупная чёрная собака. За ней, почти бесшумно, бежал молодой мужчина с поводком в руке. Длинные уши спаниеля хлопали на ветру. Пёс остановился, насторожился, резко дёрнул носом и, не издав ни звука, рванул прочь, будто испугавшись незнакомого запаха. Эвелин проводила их взглядом. Нарушители спокойствия исчезли так же быстро, как и появились. Только песок слегка взметнулся под ногами животного, и эхо окрика хозяина ещё висело в воздухе.

Эвелин медленно опустила взгляд на кувшин в руках. Она прижала холодную керамику к груди. Ей и сейчас приходилось делить его с ней. Даже здесь, в этой банке.

Наверняка, он и тут обнял её, чтобы той не было страшно.

Волны неторопливо катились к берегу, издавая глубокий, почти мелодичный шорох. Иногда подбирались ближе, ласкали босые ноги прохладными объятиями. Звук прибоя успокаивал.

Прилив, отлив, прилив...

Океан словно дышал вместе с ней. Лелеял израненную душу. Эвелин почувствовала себя частицей чего-то большего. Гораздо большего, чем жизнь. За все свои годы она не была так одинока, но и никогда так свободна. Боль потери ещё жила в сердце, но теперь она стала более терпимой, как старая заживающая рана. Она сидела, покачиваясь, поглаживая кувшин, пока последний луч солнца не скрылся за горизонтом. Внезапно она ощутила странное единение со всем миром. С океаном, небом, ветром… Даже с зыбким песком под ногами. И в этот миг осознала: она готова отпустить прошлое. Не забыть. Просто принять и отпустить. Жизнь продолжала свой неумолимый ход. Теперь ей нужно было найти силы двигаться дальше.