Господин мой

Мы смотрели друг на друга в темноте.

— Привет, — сказала я тихо. Почти шёпотом, потому что было непонятно, стоит ли говорить вслух или нет.

Тень не ответила. Разумеется, ведь она была Тень, а не собеседник. Но угол её головы чуть изменился — едва заметно, как бывает, когда человек слышит что-то неожиданное и ещё не решил, как реагировать.

Я подняла руку. Тень на стене подняла тоже — но с задержкой в полсекунды. И угол был чуть другим.

Не зеркало. Точно не зеркало.

Я опустила руку.

— Мне нужно понять, что ты такое, — сказала я в темноту. — Ты мне в этом поможешь?

Тень стояла. Молчала — в той мере, в которой Тень вообще может молчать.

Потом в коридоре скрипнула половица, и я быстро зажгла свечу. Тень исчезла — стала обычной, геометрической, от кресла и подоконника.

Шаги прошли мимо двери и стихли.

Я выдохнула. Посмотрела на свечу. Потом на стену, где только что был силуэт.

Завтра Дорр покажет мне дом. Послезавтра или через неделю — Весса скажет, когда, — будет следующая аттестация, или не будет, или произойдёт что-то ещё. И всё это время моя Тень будет делать то, что ей хочется, независимо от того, понимаю я это или нет.

Лучше бы понимала.

Я задула свечу ещё раз и легла в темноте, глядя в потолок.

Тень у стены снова обозначилась, слабо, едва видимо, и стояла прямо, пока я лежала.

Привыкай, — подумала я. — Нам с тобой ещё долго быть вместе.

Глава 10. Дом

В десять утра Дорр ждал меня внизу.

Не в гостиной, не в столовой — в прихожей, у лестницы, с чашкой кофе в руке. Это тоже было неожиданно: я привыкла, что он появляется из кабинета или выходит навстречу из какой-нибудь комнаты, а тут просто стоял и ждал, как стоят люди, которым некуда торопиться.

— Доброе утро, — сказал он, когда я спустилась.

— Доброе утро, господин мой.

— Кофе будете?

Я остановилась на последней ступеньке.

«Будете» — множественное число, вежливое. Он почти никогда не говорил мне «вы» — обычно просто «ты», как говорят тем, кто ниже по статусу, и это было нормой, я к этому привыкла. «Будете» прозвучало иначе. Не как обращение к равному — просто иначе, чем обычно.

— Спасибо, нет, — сказала я.

Он кивнул и поставил чашку на полку у зеркала.

— Тогда начнём.

---

Экскурсия по дому оказалась не тем, чего я ожидала.

Я думала будет нейтральное перечисление: это столовая, это гостиная, это выход в сад. Возможно, пара слов о правилах. Короткая процедура, которую он счёл нужным провести лично по каким-то причинам, которые я пока не понимала.

Вместо этого он рассказывал.

Не много — Дорр вообще говорил экономно, без лишних слов. Но он указывал на вещи и объяснял, откуда они. Старый буфет в столовой — из дома его отца, привезли после смерти. Картина в гостиной — пейзаж с рекой — написана кем-то из местных художников, он купил её лет восемь назад на выставке, не потому что разбирается в живописи, а потому что похожая река была в том месте, где он рос. Книги в библиотеке — часть его, часть осталась от предыдущего жильца, который продал дом вместе с обстановкой.

Это был не протокол. Это было что-то личное, хотя он говорил об этом тем же ровным тоном, каким говорил обо всём.

Я слушала и думала, зачем он мне это всё рассказывает.

— Сад, — сказал он, когда мы вернулись в прихожую после обхода первого этажа. — Хотите посмотреть?

— Да, — сказала я.

На улице было холодно, но не неприятно — тот сухой зимний холод, от которого щёки становятся розовыми и дышится легко. Дорр набросил пальто, я — своё, и мы вышли на дорожку.

Сад зимой выглядел строго и немного торжественно — голые ветки, тёмная земля клумб, дорожки из плоского камня. В дальнем углу была та беседка, которую я видела из окна, — закрытая на зиму, обтянутая тёмной парусиной.

— Весной здесь хорошо, — сказал Дорр. — Розы у восточной стены. Яблони у забора.

Он шёл медленно, руки в карманах пальто. Я шла рядом, чуть позади — на полшага, как было принято, — и смотрела на его профиль краем зрения.

— Вы любите сады? — спросила я.

Он чуть повернул голову.

— Не особенно, — сказал он. — Но это хорошее место для мыслей.

Хорошее место для мыслей. Я запомнила.

— А вы? — спросил он.

Я немного подождала, прежде чем ответить — не из протокола, а потому что думала.

— Не знаю ещё, — сказала я. — Я его плохо помню.

Он кивнул. Мы дошли до конца дорожки, постояли у беседки, вернулись обратно.

---

Кабинет был последним.

Дорр открыл дверь и посторонился, пропуская меня. Я вошла.

Комната оказалась больше, чем я ожидала, — высокие потолки, два окна, между ними большой стол с несколькими стопками бумаг и закрытыми папками. Вдоль одной стены — стеллажи, плотно заставленные книгами и какими-то приборами, назначение которых я не понимала. Вдоль другой — шкаф с закрытыми дверцами и несколько стульев.

На столе стоял прибор, непохожий ни на что из виденного мной раньше — тёмный, размером с небольшой чемодан, с несколькими циферблатами и тонкими металлическими стержнями, направленными вверх под разными углами. Рядом лежали записи — мелкий аккуратный почерк, несколько листов, заполненных почти до края. Что-то для работы с Тенями, я предположила. Инструмент Оценщика — такой же рабочий, как скальпель для хирурга, только совершенно непонятный мне ни по принципу, ни по устройству.

Я очень хотела подойти ближе. Но не подошла.

— Это рабочее место, — сказал Дорр. Негромко, как говорят о вещах, которые не требуют объяснения. — Здесь я работаю с документами и иногда — с клиентами. Когда прихожу к выводу, что нужна работа в домашней обстановке, а не в службе.

— Понятно, — сказала я.

— Ты можешь заходить сюда, если понадобится что-то спросить, — сказал он. — Просто стучи.

Это было изменение правила. Вчера — «кабинет закрыт». Сегодня — «стучи». Я не стала спрашивать, что изменилось.

— Спасибо, господин мой.

Я смотрела на прибор с циферблатами. Он поймал мой взгляд.

— Аттестационный комплекс, — сказал он. — Для работы с Тенями. Более точный, чем стандартный. — Он помедлил. — Вы знаете, как работает аттестация?

Я перевела взгляд на него.

— Реш немного рассказывала. В общих чертах.

— В общих чертах, — повторил он. — Хорошо. — Он подошёл к столу, не садясь, просто встал рядом. — Я хочу объяснить кое-что. Не как правило — как информацию.

— Слушаю.

— Вчера я проводил аттестацию. — Он говорил ровно, без интонации — так, как говорят о профессиональных вещах с людьми, которые должны их понять. — Тень после травмы иногда ведёт себя нестандартно. Это известный эффект. Обычно проходит.

— Обычно, — повторила я.

— Обычно, — подтвердил он. — Я буду наблюдать. Это не наказание и не повод для беспокойства. Просто наблюдение.

Он смотрел на меня. Не на Тень, не в сторону — именно на меня, прямо, что он делал редко.

— Понятно, — сказала я.

— Если заметите что-нибудь необычное — в своём состоянии, в своих ощущениях — скажите мне. — Или Вессе. Она передаст.

— Хорошо, господин мой.

Он кивнул и отошёл от стола.

— Это всё, что я хотел показать, — сказал он. — Если будут вопросы по дому — также к Вессе или ко мне.

— Спасибо.

Он вышел первым. Я вышла следом, и он закрыл за нами дверь кабинета.

---

Я поднялась к себе и долго сидела у окна, глядя в сад.

Итак. Тень после травмы иногда ведёт себя нестандартно. Это известный эффект. Обычно проходит и он будет наблюдать.

Это была официальная версия. Профессиональная, которую Оценщик мог бы сказать любому охраняемому лицу с похожей ситуацией.

Но он также открыл кабинет. И разрешил стучать. И рассказал про буфет отца и картину с рекой. И спросил, люблю ли я сады.

Это не было частью стандартного объяснения про эффект после травмы.

Крис внутри перебирала факты осторожно, как перебирают карты, стараясь понять, какая игра идёт. Дорр — умный. Это она знала с первой встречи. Умные люди редко делают что-то просто так, и редко рассказывают про буфет отца людям, которые их не интересуют.

Значит — она его чем-то заинтересовала. Тенью, вероятно. Аттестация закончилась раньше обычного не потому, что смотреть было не на что, — а потому что было достаточно. Он увидел что-то нестандартное и решил присмотреться ближе. Не изолировать, не отправить в Дом коррекции — присмотреться.

Это могло быть хорошим знаком. Или плохим. Или нейтральным, просто профессиональным интересом Оценщика к необычному случаю.

Я смотрела на голые ветки в саду и думала, что первый акт, назовём его так, закончился. Больница позади, дом изучен, правила поняты, ошибка сделана и принята к сведению, Тень обозначила себя, Дорр обозначил наблюдение. Расстановка сил более или менее понятна.

Непонятно было только одно: что делать дальше.

Выживать — это понятно, это уже происходит. Но выживание не цель, выживание это просто процесс. Цель должна быть чем-то другим. Чем-то, ради чего стоит просыпаться утром в чужом теле, смотреть в чужое зеркало и говорить «господин мой» человеку, которому ты принадлежишь по местному закону.

Шесть месяцев назад я была шестнадцатилетней девчонкой, которая ехала на роликах и думала о латте. Сейчас я была шестнадцатилетней девчонкой в чужом теле, в чужом мире, в чужом доме, с аномальной Тенью и Оценщиком, который решил за ней наблюдать. Это, конечно, не прогресс в обычном смысле слова. Но это был определённо не тупик.

Тупики скучны. Это я себе уже говорила.

Я встала с подоконника, потянулась с удовольствием, тело Миры явно не привыкло подолгу сидеть в одной позе, и подошла к зеркалу. Посмотрела на своё лицо. Тень за спиной стояла прямо, как всегда.

— Второй акт, — сказала я тихо, ни к кому особо не обращаясь.

Тень не ответила. Но угол её головы был, как мне показалось, чуть более внимательным, чем обычно.

За окном ветер качнул ветку — ту самую, изогнутую влево, которую я разглядывала во время аттестации. Ветка качнулась и замерла.

Ладно. Начнём.

Глава 11. Музыка этого мира

Граммофон стоял в гостиной, в углу, накрытый тонкой льняной салфеткой — так накрывают вещи, которыми пользуются, но не каждый день. Я заметила его ещё в первый день, но не подходила: было другое, более срочное. Теперь, на второй неделе в доме, когда срочного стало меньше, а времени больше, я подошла.

Граммофон был красивый. Тёмное дерево, латунный раструб, ручка для завода сбоку — всё аккуратное, ухоженное, явно не антиквариат для вида, а рабочий инструмент. Почти ничем не отличается от музейных граммофонов, которые я видела в своем мире. Рядом, в деревянном ящичке с откидной крышкой, стояли пластинки — штук двадцать, в конвертах с надписями от руки.

Я взяла первую попавшуюся. «Вечерний Харн. Оркестр под управлением Реввы». Поставила на диск, завела пружину, опустила иглу.

Из раструба полила