Мой страшный 4-й курс

*

Второго сентября опять были лекции, семинары обещали на следующей неделе – в целом, логично. Первые две вела женщина лет пятидесяти, у которой был тихий мурлычущий голос, настолько сонный, что я чуть не уснула сама и пропустила не меньше двух третей информации, в том числе о том, как её зовут. Вторые две вёл Тимофей Александрович, он был постарше, но держался бодрее – сова. Он был невысокий и какой-то квадратный: квадратное туловище, идеально квадратный пиджак и квадратное лицо, даже рот открывался квадратом, как у щелкунчика. Он вёл мировую историю – нам её решили запустить по кругу: скучно, но нам же проще.

После пар мы собрались нашей маленькой компанией из десяти человек: я, Варя, Вадим, Толя, Лариса – отличница-одиночка, которая ни с кем не дружила и ни с кем не ссорилась и красила волосы в чёрный, Кирилл, похожий на Есенина, Лёня – самый странный парень, от которого всегда неприятно пахло, но зато волосы у него были такой длины, что любая рапунцель позавидует, Федя – парень в очках и с гитарой, который носит клетчатую рубашку и есть в любом коллективе, Соня – в прошлом спортсменка и ныне активистка, которая обычно дружила с девочками из параллельных групп, и Боря, который обычно ходил не чаще двух раз в неделю. Этой компанией мы начали общаться как раз в прошлом семестре, и потому успели друг к другу привыкнуть.

По поводу того, что мы все, даже Боря, отучились целых два дня без единого пропуска, Федя решил устроить квартирник. Феде не нужен был повод, он придумывал его только для нас. Мы согласились на пять новых песен, чтобы точно успеть осмотреться и уехать потом домой. Уселись в центральной рекреации на третьем этаже на подоконнике. Я смотрела в окно, потому что не знала слов песни и не могла влиться в хор.

Есть что-то в сентябре особенное, точно есть. Будто что-то заканчивается и одновременно начинается. Я очень любила первые холода, первые жёлтые листья на берёзах, любила даже плакаты «скоро в школу» – они напоминали мне о том, что мне туда больше никогда-никогда, к моему огромному счастью, не надо. Любила, как зажигались фонари в сентябрьских рязанских сумерках. Федины аккорды немного мешали наслаждаться этим временем, и для полноты картины я решила чуть приоткрыть окно. Чуть-чуть не получилось: проветривание было сломано, и я открыла его настежь, шепнув рядом стоящей Соне, что если ей будет дуть, то я закрою.

– Не отругают? – улыбнулась Соня.

– Да они что-то даже на гитару внимания не обращают, – сказала я. – Очень люблю сентябрь, воздух особенный, – меня потянуло на откровенность. – Какой твой любимый месяц?

– Май, – ответила она. – Но нет у природы плохой погоды, мне кажется. Подвинешься чуть-чуть, я к тебе сяду?

Подоконник был широкий, было удобно, а вдвоём – так вообще, как будто мы дети, которых наконец-то оставили без присмотра, у меня поднималось настроение. Хотелось подвинуться так, чтобы Соня тоже могла сесть у самого окна. Я опиралась на оконную раму одной рукой, второй придерживала сумку, и тут на раме попалось что-то острое, на что я надавила всем своим весом. Рука рефлекторно согнулась, я даже вскрикнуть от боли не успела, как впала в оцепенение от того, что за спиной не было ничего, и я отклонялась вниз – мне это виделось, как в замедленной съёмке, в которой я прекрасно осознавала, с какой скоростью я на самом деле…

Меня за талию схватила Соня. Я подтянулась к ней, и она стащила меня с подоконника прямо на пол, меня ноги не держали от испуга, а её от моей тяжести.

– Ты чё… – она меня обнимала так, что было тяжело дышать, – Алён, тебе рано ещё. Ты нам нужна, нельзя так… Широкий подоконник такой, ты как?..

Я пыталась перевести дыхание и немного прийти в себя. Обнимала Соню с самой сильной в жизни благодарностью. Мы сидели в абсолютной тишине, Федя перестал играть.

– Там что-то острое было, – прошептала я, – Не знаю. Спасибо…

Она гладила меня по спине, я начала тихонько покачиваться из стороны в сторону. Потом я как-то успокоилась – и заметила, что испачкала Сонину кофту кровью с ладони.

– Соня, прости, пожалуйста, – я попыталась от неё оторваться, – Я порезалась… Перекись есть?

Как и следовало ожидать, перекиси ни у кого не оказалось. Я была готова пройтись и так, перевязав ладонь салфеткой, посмотреть универ, как мы планировали, но одногруппников я напугала больше, чем испугалась сама, и никто не соглашался. Мы шли к выходу. По дороге вниз я извинялась перед Соней и рассказывала, как той же перекисью вывести пятно, но она, кажется, и так на меня не обижалась. Вот только было одно «но». Когда мы спустились, гардероб был закрыт, ни наших, ни чьих-то ещё вещей в нём не было. Иной раз куртку можно перепутать, а при должной наглости кражи случались и под камерами, но нельзя же вынести десять курток за раз. Предположим, не все пришли с верхней одеждой, но даже пять-шесть незаметно не получится. Мы стояли в недоумении. Здесь говорить было – только портить, и мы молча переглядывались. Несколько минут. Тишину нарушил Вадим:

– Пофиг, я так пойду.

Я пошла за ним, но у двери врезалась в его спину, потому что он резко остановился.

– Закрыто.

– Так не бывает.

– Через крыло?

Мы пошли обратно вверх, было одновременно и не по себе, и смешно, мы перешучивались, что нас теперь в буквальном смысле не выпустят до конца семестра. Или мы им так понравились, что нас не выпустят больше никогда.

На втором этаже мы заблудились. Выхода на лестницу в крыло не было, хотя нам казалось, что мы дошли до конца каждого из ответвлений в крыле, потом мы пошли на третий, а у коридора словно появилось свойство растягиваться, как у лизуна. На третьем этаже мы наконец-то дошли до левой лестницы, спускаясь по которой, мы обнаружили… второй этаж? Ровно там, где мы и остановились. Первым на смех пробрало неугомонного Вадима, а потом всех остальных, мы смеялись над коллективным топографическим кретинизмом, что нас в группу набрали только по этому критерию, но это было в большей степени нервное.

На следующем пролёте мы встретили незнакомого препода.

– Ребят, вам не сказали? Ваши вещи перенесли в правое крыло, остальные выходы закрыты, охранники ушли, – сказал он и, не дождавшись нашего ответа, почему-то резко развернулся и пошёл обратно вниз, передумав подниматься.

Мы послушно пошли в другое крыло. Как и обещали, там были наши вещи и недовольный охранник, который буркнул только, что мы поздно уходим и в следующий раз не выпустит. В какой-то мере справедливо.

На улице Вадим, посмотрев в телефон, спросил нас:

– Как думаете, сколько мы туда-сюда ходили?

– Полчаса, – предположил Кирилл.

– Нет. Ещё?

– Минут двадцать, – сказала Соня.

– Да, – ответил Вадим. – Только час. Час двадцать.

Не поверил никто – каждый лично проверил время. А так и было. Час двадцать.

*

В плане пар и домашек ничего особо не отличалось от той учёбы, к которой мы привыкли, но здесь… была какая-то другая атмосфера. Может, из-за акустики: странное эхо, поразительная слышимость в коридорах – чужой шёпот был слышен даже тогда, когда было не видно тех, кто шептал. Иногда было слышно кошек с улицы через закрытые окна, я всё пыталась их найти, но не находила, за три недели не увидела ни одну кошку на территории вуза – зато хотя бы картонок больше не было. Может, эту атмосферу создавали вечерние пары. Иногда из окон был виден закат, тогда всем было так сложно не отвлекаться на него от учёбы. Но большую часть времени мы словно проводили там ночью. Кто-то из местного руководства дал знак экономить на электричестве, и в коридорах редко включали свет, а окна были только на лестницах и в центральных рекреациях. Из-за этого бывало, что потоки, выходящие из аудиторий и светящие фонариками на телефонах, сталкивались, извинялись, наступали друг другу на ноги, слепили фонариками друг друга, задевали сумки и что-то роняли. Уверена, так познакомилась и сошлась не одна пара – самая лучшая история для ответа на вопрос «мама, папа, а как вы познакомились». Даже как-то не ссорились из-за отдавленных ног, все понимали, что дело в освещении. Но такие толкучки происходили только до шестой пары, когда мы могли пересекаться с теми, кто учился в первой половине дня. После шестой здесь поразительно быстро пустело. Будто и не было никого, кроме нас.

А иногда мне казалось, что там не было никого, кроме меня.

Только я и темнота. И бесконечно отражающееся эхо, словно от тех голосов, которые звучали здесь несколько часов или дней назад. Или, может быть, десятков лет…

Было легко заблудиться. Что уж говорить, если мы заблудились вдесятером. Чем меньше людей, тем сложнее найти выход. Указатели есть, но их нужно поймать в луч фонарика, а у них словно было свойство от него убегать. Чем меньше спишь, тем сложнее найти выход. Чем позже время, тем сложнее найти выход. А с каждым днём меньше спишь, на пары приходят меньше людей, а задерживаться приходится позже. Из этого вытекает немудрёное следствие…

Планировка не запоминается, нет. Чтобы запомнить дорогу, нужно её видеть. Я не летучая мышь. И мои одногруппники – не летучие мыши, поэтому каждый день мы искали путь заново. Но как-то мы ещё держались. Старались уходить вместе, шутили, смеялись над тем, что мы похожи на слепых котят. Многие вместе ехали на маршрутках, у меня же с этим были проблемы, потому что конкретно в моём районе из одногруппников не жил больше никто.

Три недели поездок с пересадкой мне надоели страшно. Ехать на пары было вполне приемлемо, так как я ехала в середине дня к трём-четырём часам, даже садилась спокойно, часто у окна. А вот обратно домой уехать было просто невозможно – транспорт на остановке переставал ходить ещё часов в восемь – это вам не центр, откуда даже в десять можно в целом уехать (вопрос – куда). Я то тратилась на такси, то шла пешком несколько остановок, садилась на самую близкую маршрутку и потом опять шла пешком по нашему частному сектору. На дорогу я тратила либо больше часа, либо больше пятисот рублей, и уже казалось, что проще будет ходить полностью пешком, не заморачиваясь. Причём такси я недолюбливала, не все водители могут ехать молча и спокойно, а когда ты двадцатидвухлетняя девушка (абсолютно любой внешности, к сожалению), думаю, комментарии излишни. А как я представила, что выпадет снег, и общественный транспорт встанет в принципе…

Был ещё человек с такой же проблемой – Варя. Она вообще таскалась через весь город, и даже не представляю, сколько на такси приходилось тратить ей. Проблему нужно было решать, потому что она мешала учиться: кучей бестолково потраченного времени, сбитым режимом и испорченным настроением. Я сначала очень серьёзно поговорила с Варей, которой моя идея сразу понравилась, а потом с мамой, которая сначала была категорически против, но потом я ей показала историю оплаты такси, и её отпустило. Так мы с Варей стали искать квартиру рядом с универом.

Выбрали мы достаточно быстро, всего за вечер, на следующий день позвонили, договорились посмотреть. Хозяйкой была милая бабуля, которая очень дружелюбно и коммерчески правильно продала нам это предложение. Заселились мы буквально за пять дней. Это была однушка на четвёртом этаже в хрущёвке, в ней было маленькое абсолютно всё – кухня, ванная, комнатка, но главное – чисто, приятно, уютно и прямо напротив универа, окна выходили на его парадный вход на уровне золотых букв по центру. В комнате была кровать и раскладной диванчик, мы с Варей сразу договорились, что я на диван. Из неудобств был разве что сервант с посудой во всю стену (бабуля сказала, дети отказались забирать, а ей ставить некуда), а для одежды шкаф был крохотным, но мы как-то не планировали сильно наряжаться в универ, а на выходных можно и домой заехать. На полу лежал выцветший ковёр, который мне захотелось свернуть, а для Вари он представлял какую-то художественную ценность, поэтому мы оставили. Балкона не было, плита газовая. Стол, к сожалению, был только один и на кухне, но вдвоём мы там умещались. Так мы и переехали. Я обычно ворочалась по ночам, засыпала долго, но Варе это не мешало, потому что она надевала беруши и маску, после чего её сложно было разбудить, даже если делать это целенаправленно. В быту мы сошлись, но, на удивление, как и прежде, почти не разговаривали, просто молча делали дела, и всех всё устраивало.

Друг от друга мы не уставали. Уставали от учёбы. Задавали нам больше, чем когда-либо за всё обучение в универе. Мы не высыпались, из-за наличия всего-то одного выходного компенсировать недосып почти не удавалось, и последствия с каждой неделей чувствовались всё сильнее. Меня иногда переглючивало, особенно к вечеру, к последним парам, когда, как говорится, котелок уже не варил. Я могла просыпать, меня расталкивала Варя, могла забыть закрыть дверь, хотя раньше таким не страдала. Может быть, потому что квартира не моя, но я так старалась держаться. Иногда я чувствовала, что мы не разговариваем уже не потому, что нам хорошо молчать, а потому что не хочется ни с кем говорить.

У преподов была коллективная привычка задерживать нас после последней пары, именно тогда, когда больше всего хочется домой. Было правда сложнее, чем всегда. Настолько сложнее, что через месяц нас осталось сорок три. Отчислились семь человек, из них один из нашей подгруппы – Боря. Такого мы не ожидали. При всём его наплевательстве на посещаемость, контакт он поддерживал почти со всеми, а перед отчислением никому ничего не сказал. Перестал отвечать на сообщения всем, кроме двух лучших друзей, да и им – лишь формальное «устал» – и больше ничего.

*

Уставали все, уставали на парах, дома, в дороге. На одной из перемен ко мне подошла очень бледная Соня и сказала, что ей плохо, началась мигрень, идти домой она не могла. Я поймала ближайшего препода, узнала, где находится медпункт: конечно же, в самой далёкой от нас точке универа, на первом этаже, а мы в тот моменты были на четвёртом. Я взяла её за локти, и мы пошли вместе. Она попросила подождать её у двери, медсестра не пустила меня с ней. Я присела на лавочку и уткнулась от скуки в игру в телефоне. Прозвенел звонок на пару. Между прочим, на пару к Николаю Николаевичу я действительно хотела пойти. Подождала ещё пять минут. Потом постучалась в кабинет, дверь открыла медсестра, закрыв собой вход, и сказала, что занята: пришлось ждать дальше. Я просто сидела и играла в сабвей сёрф, так увлеклась, что незаметно прошло минут двадцать. Спохватившись, я снова постучала – медсестра опять буркнула, что занята и захлопнула дверь прямо перед моим носом. Я постучалась ещё раз – она в ответ щёлкнула замком изнутри. А я всего лишь хотела спросить, что там с Соней. Я стала ходить взад-вперёд, с каждой минутой всё больше волновалась и злилась. Скоро терпение лопнуло, я постучала и со стуком громко через дверь спросила, что с моей подругой и нужна ли ей помощь. Медсестра вдруг открыла дверь нараспашку.