Да будет Княжество

Старый воевода шел сюда, ожидая увидеть привычный для этих мест частокол. Ну, пусть дубовые бревна, земляные рвы, наспех сбитые засеки, в крайнем случае — неуклюжую каменную вежу по греческому образцу. Словом, обычную крепостицу, которую можно взять решительным штурмом за световой день. Да, с потерями, да, пролив немало варяжской крови, но взять, раскатав бревна по бревнышку.

То, что открылось его взору сейчас, заставило бывалого воина замереть на месте и безмолвно всматриваться в даль целую минуту, позабыв обо всем.

Стена была каменной. Но не диким, неровным булыжником, скрепленным болотной жижей. Крепостная линия была сложена из огромных, идеально ровных, серых прямоугольных блоков неведомого материала, уложенных друг к другу настолько плотно, что между стыками нельзя было просунуть тончайшее лезвие засапожного ножа.

Стена вздымалась вверх добрых метров на пять — выше двух человеческих ростов, выше любой осадной лестницы, которую Свенельд видел под стенами Царьграда. По самому верху этой циклопической кладки тянулся просторный боевой ход со строгими прямоугольными зубцами.

И на этих зубцах стояли они...

Воевода до боли прищурил глаза. Разум отказывался понимать, что именно он видит. Железные... чудовища? Огромные стальные коробки на толстых колесах были глубоко вкопаны в землю по самую башню, искусно прикрытые сосновыми бревнами и зеленым дерном, но их хищные матовые бока грозно поблескивали под скупым солнцем. Из круглых башен чудищ далеко вперед выдавались длинные, тонкие, абсолютно чёрные жерла, нацеленные прямо на подножие холма.

А за этой неприступной стеной поднимались ровные ряды аккуратных крыш. Не гнилая солома, не кривой лесной тес — аккуратная, ярко-красная глиняная черепица, уложенная волосок к волоску. И над всем этим великолепием, пробивая серые тучи, высоко в небо уходил гигантский золотой купол христианского храма, буквально слепящий глаза отраженным светом.

— Что это за диво... — потрясенно прошептал шедший по правую руку молодой сотник, инстинктивно хватаясь за оберег на шее.

Свенельд не снизошел до ответа. Глаза его под седыми кустистыми бровями лихорадочно сканировали чужую крепость. Он заметил провода — тонкие, идеально ровные чёрные нити, натянутые от железных зверей к высоким столбам. Он вглядывался в свет — несмотря на разгар белого дня, на стенах города яркими, неестественно белыми солнцами горели ровные огни. То не было живое пламя факелов или костров. То было нечто иное. Бездымное. Холодное. От него веяло мертвой, неживой силой.

«Это не древляне», — впервые за тридцать лет беспрерывных войн безжалостная, леденящая мысль пустила корни в его сознании. Позвоночник обдало подлинным северным холодом.

Но он был Свенельдом. Чистокровным норманном. Гордым варягом, не знавшим поражений. Его разум просто не умел отступать перед неизведанным.

— Послать гонца к воротам, — глухо скомандовал он, поправляя перевязь. — Передать ультиматум: полная дань Киеву за три года или лютая смерть всему городу.

Гонец пошел к воротам в одиночку. Пятьсот закованных в железо киевских гридней остались стоять на холме, и спиной мужик отчетливо осязал их взгляды — тяжелые, неподъемные, точно могильные валуны. Он не был трусом. Он лично рубил людей в капусту, хаживал на печенежские заставы и смерти в честном бою не боялся.

Но сейчас внутри него все дрожало от первобытного ужаса.

Стена неумолимо приближалась с каждым шагом, становясь всё выше, массивнее и монолитнее. Железные звери Златого города равнодушно смотрели на него своими темными, глубокими жерлами. А белые огни на стенах издавали едва слышный, назойливый, высокочастотный гул — странный звук, от которого за секунды начинали ныть здоровые зубы и зудеть кожа.

Посланец замер ровно в тридцати шагах от мощных дубовых ворот, наглухо окованных толстыми стальными полосами. Над ним высилась зубчатая стена, на боевом ходу которой застыли люди.

Они не кричали оскорблений, не потрясали топорами, не плевали вниз, как делали обычно защитники крепостей. Они просто молча стояли и пристально разглядывали его сверху. На них были те самые пятнистые зеленые одежды, а лица казались черными и абсолютно неподвижными.

— Я посланник великого киевского воеводы Свенельда! — выкрикнул гонец, изо всех сил стараясь придать голосу прежнюю зычность. Но на последнем слове связки предательски сорвались, и он мысленно проклял себя за эту минутную слабость. — Передайте вашему самозванному князю: либо он немедленно выплатит законную дань Киеву, либо...

— Наш Князь не велел брать пленных, — вдруг перебил его голос, раздавшийся прямо над головой. Звук шел откуда-то из стены — чистый, неестественно громкий, ровный, лишенный всякой человеческой злобы или страха. Так говорят умудренные опытом люди, рассуждая о скучной осенней погоде. — Либо валите отсюда обратно в свои болота, пока целы, либо нам всех вас тут закапывать придется.

Варяг замер, почувствовав, как в один миг намертво пересохло в горле, а язык стал шершавым, точно дубовая кора.

— Вы... да вы хоть понимаете, к кому обращаетесь?! — закричал он, пытаясь вернуть прежнюю спесь. — Перед вами — старшая дружина самого Свенельда! Пятьсот отборных клинков! Мы ваш замок по бревнышку...

— Знаем, — донесся тот же безликий, усиленный динамиками голос Ростиха. — Нам плевать. Валите.

И тут же сзади, чуть поодаль на стене, раздался другой голос — грубый, с явным хриплым смешком бывалого солдата:

— Слышь, старшой! Слыхал, че этот черт несет? Слышь, ты чего... всех-то под корень не коси! Надо хоть сотню этих клоунов в живых оставить. Не самим же нам этот чернозем лопатами ковырять, пусть сами своих покойничков закапывают!

На стене раздался дружный, короткий, сухой и совершенно безжалостный смех людей, которые не боялись идущего на них войска.

Гонец резко развернулся на каблуках и побежал. Он мчался назад к холму, не чувствуя под собой ног, не разбирая дороги, подгоняемый лишь одним — леденящим, диким, шкурным ужасом, который намертво сжал его храброе сердце в кулак.

Свенельд выслушал сбивчивое, позорное донесение вернувшегося парламентера, и его лицо на глазах меняло цвет. Сперва широкие ноздри раздулись от бешеной, кипящей ярости, но затем в глазах отразилось нечто иное... Что-то темное, тяжелое и доселе неведомое, чему старый воитель не мог подобрать имени.

— Они... они просто смеялись над нами, воевода, — пролепетал гонец, утирая пот. — Они смеялись...

Свенельд резко выпрямился. С сухим, хищным свистом сталь его тяжелого длинного меча покинула ножны. Клинок зазвенел в звенящей тишине осеннего полдня.

— В атаку! — рявкнул он.

Глава 4. Огненный ад.

Они побежали вниз с холма.

Пятьсот человек. Пятьсот профессиональных убийц, закованных в сталь и варяжскую гордость. Пятьсот сердец, бьющихся в едином, яростном унисоне. Поле между холмом и серой стеной наполнилось тяжёлым, утробным гулом — земля стонала под сотнями кованых сапог. Пыль взвилась к самому небу плотным серым саваном, скрывая идущих в задних рядах.

Воевода Свенельд остался на вершине. Он стоял неподвижно, опершись на тяжёлый варяжский меч, и ветер трепал полы его плаща, пахнущего дорожной гарью. Он смотрел вниз, и его прагматичный, холодный разум старого тактика искал подвох.

Первые тридцать секунд штурма казались вечностью, завёрнутой в абсолютную, звенящую тишину со стороны крепости.

Варяжский клин — плотная, ощетинившаяся наконечниками копий «свинья» — стремительно приближался к подножию холма. Расстояние сокращалось: триста шагов, двести пятьдесят, двести... Стена Златого города по-прежнему молчала. На её зубцах не было видно ни лучников, ни зажжённых чаш со смолой. Никакой суеты, свойственной осаждённым. Только вкопанные в бруствер железные туши невиданных зверей тускло поблёскивали под полуденным солнцем, да неестественно белый, слепящий дневной свет продолжал едва слышно гудеть на высоких столбах.

И вдруг эта тишина разорвалась.

Это не был гром небесный и не взрыв метательной машины. Раздался странный, сухой, пугающе ритмичный и чисто механический звук:

Так-так-так-так-так!

Словно какой-то мифический великан принялся с бешеной скоростью бить огромной стальной колотушкой по железной бочке. Десять раз в секунду. Без перерыва. Без пауз на перезарядку.

И первый ряд варяжского клина просто исчез.

Люди не упали навзничь, пронзённые стрелами, и не покатились по склону. Их буквально разметало в стороны, словно тряпичных кукол, у которых оборвали нити. Тяжёлые дубовые щиты, обтянутые воловьей кожей и скрепленные железными полосами — те самые щиты, что выдерживали прямой удар франкской секиры, — разлетались в мелкие щепки, превращаясь в труху. Кольчужные кольца, выкованные лучшими мастерами Киева и Новгорода, лопались со звоном, рвясь как гнилая рогожа.

Так-так-так-так-так!

Второй ряд. Третий. Четвёртый.

Свенельд смотрел сверху, и его пальцы так сильно сжали рукоять меча, что побелели суставы. Его войско таяло. Конница и пехота, прошедшие Царьград и Хазарию, падали десятками в секунду, и ни один из упавших больше не поднимался. Тяжёлые пули крупнокалиберных пулемётов БТРов Златого города прошибали по три человека навылет, превращая кости в крошево. Кровь хлестала такими потоками, что сухая лагерная пыль мгновенно превратилась в багровую кашу, а воздух наполнился густым, приторно-металлическим запахом.

Но Свенельд, знавший вкус войны, почувствовал: этот запах был другим. Он не пах честной сечей, где сошлись мужчина с мужчиной. Этот запах был... промышленным. Конвейерным. Так пахнет на большой скотобойне, где быков не бьют обухом топора, а методично, равнодушно перерабатывают бездушной машиной.

Рядовой варяг Торир

Торир бежал в шестом ряду, почти в самом центре клина. Его левая рука намертво впилась в ремни щита, правая сжимала верный франкский клинок. В ушах свистел ветер, и он исступленно шептал пересохшими губами древнюю молитву: «Один, вложи силу в мою руку. Перун, сокруши врагов моих...»

Он видел перед собой лишь спину впереди бегущего Хальдора. И вдруг Хальдор просто развалился надвое.

Торира обдало горячей, липкой кровью и ошмётками чужой плоти. Он запнулся о чьи-то внутренности, едва удержал равновесие, подкашиваясь на скользкой траве.

— Что это?! Кто стреляет?! Где враг?! — закричал он, дико оглядываясь по сторонам.

Но воздух вокруг был пуст. Перед ними высилась лишь немая серая стена. И тут Торир заметил: из чёрного, торчащего из земли жерла одного из железных чудовищ со свистом вырвалось короткое, злое пламя. И в то же мгновение варяг справа от него рухнул с огромной дырой посреди груди.

«Это они стреляют... Железные звери! Демоны!»

Начался ад. Плотный строй «свиньи» сломался, превратившись в мешанину из паникующих, обезумевших людей. Кругом кричали, молили о пощаде, хрипели умирающие. Невидимая смерть косила их без разбора. Ослепительный белый свет со столбов внезапно стал ярче, он резал глаза, выжигая зрение.

Торир понял, что его боги покинули это место. Против этого колдовства не было защиты. Он разжал пальцы. Меч с тихим звоном упал в окровавленную траву. Следом полетел потяжелевший щит. Развернувшись, Торир бросился назад, на холм, хрипя от ужаса и стыда, думая лишь об одном: выжить. Спастись от железных тварей.

Ветеран за пулемётом

Павел Николаевич, среди своих просто «Седой», лежал на мягком матрасе внутри замаскированного ДОТа, базой для которого служил вкопанный по самую башню БТР-80. На лоб Павла наплыл тяжелый обод шлемофона, глаза привычно прильнули к оптическому прицелу ТКН.

Экран прицела делил мир на чёткие сектора. В этих секторах бежали бородатые люди в кольчугах и шлемах.

— Дистанция четыреста. Наводка по центру клина, — спокойно, без тени эмоций доложил Молчан, молодой древлянин, сидевший на месте наводчика. Он уже неплохо освоил терминологию будущего и крутил маховики наведения с ловкостью опытного оператора.

Седой лишь едва заметно кивнул. Его палец лежал на гашетке спаренного КПВТ.

«Экономь патроны. Короткими, Паша, короткими. Это тебе не Афган, тут склады снабжения хоть и полные, но патроны четырнадцать с половиной на дороге не валяются», — привычно пронеслось в голове.

Он плавно нажал на спуск. БТР мелко задрожал, внутренности башни заполнил резкий, сухой запах сгоревшего пороха. В прицеле было чётко видно, как тяжёлые пули впиваются в плотную массу штурмующих. Людей буквально рвало на части.

— Пошли в рассыпную. Часть ложится, — подал голос Молчан. В его глазах не было жалости. Месяц назад эти же варяги сожгли его родную весь и угнали в рабство сестру. Для него это не было войной — это была охота на чудовищ. Охота на двуногую дичь.

Седой перевёл ствол чуть левее, ловя в перекрестие группу воинов, пытавшихся сплотиться вокруг какого-то значка. Короткое нажатие — и значок вместе с державшими его людьми исчез в облаке костной пыли и обрывков одежды.

Когда-то, в прошлой жизни, Паша Седой был лучшим снайпером бригады. Потом были тяжелое ранение под Ведено, госпиталь, комиссование, глухая тоска, водка, работа ночным сторожем на складе... А потом — портал. И здесь, в десятом веке, его опыт снова оказался нужен. Но теперь он стрелял не по приказу штаба, который завтра сдаст позиции политикам. Он стрелял за конкретных людей. За пятилетнюю Алинку, за её маму, за испуганных древлянских детей, которые наконец-то начали улыбаться. За этот новый мир, который они здесь строили, очищая его от векового насилия.

— Всё, побежали, — констатировал Молчан, отрываясь от прицела. — Тыл посыпался.

Седой отпустил гашетку. Ствол пулемета дымился.

— Кучно пошли, — тихо буркнул ветеран, вытирая пот со лба. — Прямо как на полигоне.

Древлянин на стене

Ростих стоял на бетонном парапете, намертво вцепившись пальцами в холодный край плиты. На нём была новенькая, пахнущая армейским складом пятнистая куртка, которая сидела немного мешковато. Ещё два часа назад, когда трубы варягов взревели на холме, Ростих мысленно попрощался с жизнью. Он помнил, что такое княжеская дружина. Это были полубоги войны. Если они приходили — они убивали всех. Ростих приготовился умереть здесь, на этой стене, защищая свою новую свободу.

Но варяги падали, даже не успев добежать до рва.

Ростих смотрел вниз, и его рот медленно открывался от невероятного, оглушительного шока. Из железных коробов, вкопанных в землю, с грохотом вырывались злые огненные вспышки. И грозные воины Киева, наводившие ужас на весь мир, ложились в траву, как скошенная косарем рожь.

«Это наши... Это наши ратники их бьют!» — дикая, хмельная мысль ударила в голову.

В груди Ростиха, где всю жизнь жил маленький, забитый раб, готовый кланяться любому человеку с мечом, вдруг родилось что-то огромное, горячее и сильное. Гордость. Великая гордость за свой город.

Киевляне остановились. Те, кто уцелел, растерянно смотрели на разорванные тела товарищей, их мечи бессильно опустились. Они были полностью сломлены. И тогда Ростих не выдержал. Он запрокинул голову и, захлёбываясь в безумном, счастливом крике, пополам со слезами, расхохотался на всю долину:

— Смотрите! Смотрите, как эти псы бегут! Они боятся! Они тоже боятся!

Впервые в жизни он понял: варяги — не боги. Они обычные, смертные люди. И сейчас они скулили от страха.

Алина

Десятилетняя Алина бегала по просторному, покрытому аккуратной плиткой внутреннему двору комендатуры. Солнце ласково припекало её макушку, и девочка самозабвенно пыталась поймать крошечного серого котёнка, который шустро прятался за пластиковым баком для дождевой воды.

С запада, со стороны внешних стен, то и дело доносился странный, раскатистый грохот: так-так-так!

Алина останавливалась, забавно наклоняя голову набок, но совершенно не пугалась. В её короткой жизни уже было столько настоящего, страшного шума — криков, треска горящих брёвен, плача, — что этот мерный, далекий звук казался ей чем-то привычным.

— Папа на работе... Папа снова что-то строит, — пролепетала она, улыбаясь своим мыслям. Она знала, что её папа — большой и сильный, он командует всеми этими дядями в красивой пятнистой одежде.

Молодая нянька-древлянка, сидевшая на лавке, вздрогнула от очередной пулеметной очереди. Её лицо было бледным, но она пересилила себя, подошла к девочке и бережно взяла её на руки, прижимая к груди.

— Не бойся, моя хорошая, — прошептала нянька, хотя её собственный голос дрожал. — Это наши ратники. Они защищают нас от злых людей.

Алина обняла её за шею и спросила, широко открыв чистые серые глаза:

— А кто такие ратники?

— Это наши воины, малышка. Самые добрые и самые сильные на свете. Они сделали так, что нас больше никто-никто не обидит.

— А они сильнее тех дядей с мечами, которые сожгли ваш старый дом? — серьезно спросила девочка.

— Сильнее всех на свете, Алинка. Намного сильнее.

Алина довольно закивала и прижалась щекой к её плечу:

— Я тоже вырасту и буду сильной. Как папа.

Нянька грустно и одновременно нежно улыбнулась, целуя девочку в мягкие волосы:

— Ты уже сильная, малышка. Ты выжила там, в лесу. Это самое главное...

Свенельд

На поле перед стенами Златого города разверзлась преисподняя. Пятьсот лучших дружинников Киева умирали в этой низине, и Свенельд ничего не мог сделать. Впервые в жизни его тактический гений оказался абсолютно бесполезен. Не было вражеского строя, который можно было пробить фланговым ударом. Не было воеводы, которого можно было вызвать на честный поединок. Была лишь серая стена и изрыгающие свинец железные чудовища.

Варяги не просто отступали — они бежали, теряя человеческий облик. Они бросали оружие, дорогие щиты, сбрасывали кольчуги, чтобы бежать быстрее. Они перешагивали через раненых товарищей, которые умоляли о помощи. Личная дружина Свенельда — те, кто выжил в безумных сечах с печенегами и хазарами, кто не дрогнул бы перед десятикратным числом врагов — сейчас, поджав хвосты, неслась мимо своего воеводы, даже не замечая его.

И тут с вершины стены вспыхнул новый свет.

Это не было пламя костров. Мощные армейские прожекторы Златого города включились одновременно, выдав ослепительный, белый, неестественный луч, который ударил по глазам отступающих, как пушечный кулак. Варяги закричали от ужаса, закрывая лица руками, но этот свет, казалось, проникал сквозь пальцы, сквозь плотно зажмуренные веки, обнажая их позор.

Вслед за светом башни железных зверей повернулись — медленно, с тяжелым механическим гулом — и их чёрные жерла уставились прямо на холм, где стоял воевода.

Свенельд остался один. Вокруг него была лишь пустая, примятая сапогами трава и брошенные ножны.

Он смотрел на город. На безупречную каменную стену, на которой не было ни одной пробоины. На железных зверей. На этот торжествующий, слепящий свет будущего.

И суровый мужчина наконец понял. Это была не просто проигранная битва. Это был конец. Конец всего мира, который он знал и в котором вырос. Конец эпохи, где мужская доблесть, крепкость руки и острота меча решали, кому править, а кому быть рабом. Мир изменился, и в этом новом мире варяг больше не был хозяином.

Меч проиграл машине.

Свенельд медленно, словно тратя последние силы, опустил руку. Острие его тяжелого клинка бессильно уткнулось в сухую землю.

— В Киев... — произнес он, и собственный голос показался ему чужим, надломанным и бесконечно старым. — Снимаемся. Мне нужна Ольга.

На поле перед неприступной стеной, в багровой грязи, остались лежать четыреста тридцать два тела лучших воинов Руси.

На самой стене Златого города не было ни одной царапины. И ни одной капли крови.