Тетрадка в новенькой обложке

Тетрадка в новенькой обложке

Стихотворения

Тетрадка в новенькой обложке Поэтический сборник Мирослав Расич 2026

Напоминание автора самому себе:

«Поэзия не даёт забыть, что я ещё жив».

— Мирослав Расич

Предисловие

Эта тетрадь начиналась как все тетради — с чистого листа и намерения писать разборчиво. Не получилось. Внутри оказалось всё вперемешку: январь и август, отцовские шашки, петербургские дворы, телефонный звонок, который не мог остаться без ответа.

Здесь нет красивых слов. Есть вещи, запахи, голоса. Жизнь. Если вы их узнаете — значит, тетрадка попала в нужные руки.

Дыхание года

Январь

Сухая ёлка колется в прихожей,

Роняя иглы на холодный пол.

Неделя вся на выходной похожа,

И мандарином пахнет каждый стол.

До блеска укатали склоны горки,

В сугробе чей-то валенок торчком.

Каникулы — ни школы, ни уборки,

И щёки полыхают кумачом.

Мороз за но́чь разрисовал окошко:

Разросся папоротниковый сад.

Я тру глазок дыханьем и ладошкой —

Там снегири на проводе висят.

Дым над трубой стоит прямой и белый,

Крахмально снег скрипит под каблуком.

Синица в сало тюкает несмело,

И солнце — в рукавицах, с ободком.

И всё же день прибавился немножко —

На воробьиный крохотный прыжок.

А год — тетрадка в новенькой обложке,

И чист, как снег за окнами, листок.

Февраль

Метель поёт в трубе печной ночами,

Ещё дымы над крышами столбят,

А днём сосульки блещут под лучами,

И воробьи отчаянно шумят.

Ещё вчера смеркалось до обеда,

А нынче свет до ужина стоит.

И солнце, как нежданная победа,

Всё выше над околицей висит.

Зима ещё грозится из оврага,

Ещё буран гуляет по холмам,

Но в колеях уже темнеет влага,

И тенькает синица по утрам.

Не зря ему отмерено так мало:

Дней двадцать восемь — и весне черёд.

Зима, видать, сама уже устала:

Метёт, метёт — и вдруг слезу утрёт.

Март

С утра ледок трещит под шагом,

И в тени упрямится зима,

Но полдень пахнет талью и оврагом,

И воробьи от солнца без ума.

Капель стучит, как дятел, по карнизу,

На тополях устроились грачи.

Сугроб осел, подтаяв тихо снизу,

И по двору запрыгали ручьи.

Мальчишки у ручья мостят плотину,

Кораблик-щепка рвётся из руки.

Один по пояс вымазал штанину,

Зато ручьи бегут, как две реки.

Уже светло, когда идёшь с работы,

И снег в тени ноздристый, синеват.

У скворушек весенние заботы:

Хлопочут, продолжая свой уклад.

Под вечер вновь прихватывает лужи,

Ледок тончайший звякает, как жесть.

Но с каждым днём короче время стужи,

И в каждой луже — небо, всё как есть.

Апрель

Звенит с утра капель, и день простужен.

К закату — мчат ручьи наперебой.

Зима сдала, и снег ей стал не нужен —

Дотаивает в яме за избой.

На вербе — серебристые барашки,

Гудит спросонок первый толстый шмель.

Мальчишки — кто в куртёнке, кто в рубашке —

Гоняют мяч, забыв про свой портфель.

Глядит земля, оттаяв на пригорках,

И пахнет прелью, талою водой.

Грачи хозяйничают на задворках,

Вышагивая свежей бороздой.

И вечер всё никак не потемнеет,

Заря стоит вполнеба, не спеша.

С реки последним льдом ещё повеет —

И беспричинно радостна душа.

Май

Сирень навалилась на низкую крышу,

И двор захлебнулся в лиловой волне.

Всю ночь соловья за окнами слышу —

Он щёлкает так, будто дело во мне.

Черёмуха сыплется мелкой позёмкой,

И к вечеру зябко, хоть печку топи.

Гроза за рекою ворчит, но негромко,

Как будто ей шепчут: до срока терпи.

Трава за калиткой уже по колени,

И жёлтым насыпано вдоль колеи.

И ландыши мёрзнут в берёзовой тени,

И в них до заката живут муравьи.

Окно нараспашку. На лампу, вслепую,

Жук ломится грузно — слыхать за версту.

Несу его в кепке в прохладу ночную,

В траву отпускаю — в его темноту.

Всё дольше закат остывает за лесом,

И ночь коротка — не успеешь уснуть.

И тянет от речки туманом белёсым,

И лету осталось — калитку толкнуть.

Июнь

Плывёт по переулкам пух, как вьюга,

Хотя жара стоит уже с утра.

Заря с зарёй проходят друг сквозь друга,

И ночь короче детского «пора».

Трава легла за выгоном рядами,

Медовым духом тянет от копён.

Краснеет земляника под кустами,

И подбородок соком обагрён.

Дождь пролетел — и высохла дорога,

Парит земля, дымится чернозём.

Стрижи кричат отчаянно и строго,

Пронзая небо тонким остриём.

Ночь не темнеет — так, прикроет веки,

И вновь светло — хоть книгу открывай.

Молочный пар укутывает реки.

Свисти, соловушка, не уставай!

Качнётся год на самой верхней точке,

Замрёт, как на качелях детвора, —

И солнце в каждой луже, в каждой бочке

Ночует, не остынув, до утра.

Июль

С утра печёт, звенит трава сухая,

Кузнечик пилит полдень пополам.

Река лежит, от зноя отдыхая,

И стадо жмётся к старым тополям.

Дурманит цветом липа у колодца,

А с ней — темнеет вишня меж листвы.

И сено, пересохшее от солнца,

Лежит в стогах — душистей нет травы.

Под вечер встанет туча тёмным лесом,

Проглотит солнце, полыхнёт огнём.

Прольётся ливень тёплою завесой,

И лес вздохнёт, обмякший под дождём.

Ночь коротка: заря с зарёю рядом,

Едва погаснет — новая горит.

Теплом парным затянет пруд за садом,

И коростель до света говорит.

Земля стоит на самой на макушке,

Наполнив соком ягоду и рожь.

Кукушка смолкла на лесной опушке —

Такого лета больше не вернёшь.

Август

Роняют ветви сливы наливные,

И вздрагивает тёмная вода.

Огни над крышей чиркают ночные, —

Загадывай, покуда есть звезда.

Под утро пахнет стынью и туманом,

И зябко выходить на холодок.

Горчит костёр картофельным бурьяном,

И стелется над грядками дымок.

Всю ночь на кухне булькает варенье,

Исходит пенкой в стареньком тазу.

И пахнет в доме, словно в воскресенье,

А ночь несёт последнюю грозу.

Стрижей не слышно — небо опустело,

И вечера темнее с каждым днём.

Рябина в палисаднике дозрела,

И георгины вспыхнули огнём.

Тепло ещё, ещё река парная,

Куёт кузнечик в травах допоздна.

Но лето, ничего не объясняя,

Уже стоит с котомкой у окна.

Сентябрь

Ещё в зелёном липы, вязы, клёны,

Но в кроне вспыхнул первый жёлтый лист.

Плывёт по ветру шёлк посеребрённый,

И воздух остр, как яблоко, и чист.

Опять с утра — букеты, шум и гомон,

Звенит над школьным двориком звонок.

Портфель тяжёл, и коридор огромен,

И тянется, как год, один урок.

Антоновкой пропахли все веранды,

Горчит в полях дымок сухой ботвы.

Горят рябины — грозди, как гирлянды,

И тихий дождь шуршит среди травы.

В небе — слышен крик прощальный:

Уходит стая куда-то за леса.

И вечер — чистый и хрустальный,

И в нём звенят ребячьи голоса.

А лето, будто гость перед дорогой,

Присело на дорожку, собралось.

Вздохнёт, помедлит малость у порога —

И выйдет в дождь — как будто повелось.

Октябрь

Горчит дымком продрогшая аллея,

Трава с утра седеет от ледка.

Рябина за окошками краснеет,

И тишина слышна издалека.

На чёрной ветке яблоко забыто —

Фонарик лета в дремлющем саду.

Тропинка палым золотом покрыта,

И мёрзнет месяц в маленьком пруду.

Всю ночь дожди бормочут в подоконье,

И печка дышит заново теплом.

Синица бьётся в стёкла, как спросонья,

И просится погреться вечерком.

В лесу краснят последние осины,

Ещё тепло дыхание земли.

Плывёт по ветру нитка паутины,

И тает потихонечку вдали.

Постой ещё. Послушай, как в тумане

Последний клин прощается с рекой.

Возьми листок и спрячь его в кармане —

Пусть греет руку долгою зимой.

Ноябрь

Наст хрустит на грязных лужах,

Трава седа, как дедова щека.

Стал воздух сер, и день недужен,

И ветер гонит тучи с большака.

Темнеет скоро: день чуток — потёмки,

Меж двух ночей — и то там не светло.

Лёд на пруду недавний, тонкий, ломкий,

И небо в нём, как мутное стекло.

Сад поредел и сделался прозрачным,

Насквозь видна соседская изба.

Ворона на столбе сидит так мрачно,

Как будто ей знакома ворожба.

А дома — чай, и свет, и запах хлеба,

И кот в клубок свернулся на печи.

В окне темнеет вымокшее небо,

И где-то лает пёс в сырой ночи.

Крупа с утра посыпала дорожки

И таяла, коснувшись рукава.

Зима стоит в сенях и ждёт немножко,

Пока не догорит в кострах листва.

Декабрь

Темнеет до ужина. Свет над сараем

Мигает, как будто ему всё равно.

Мы к сумеркам ранним уже привыкаем,

И хрустко под валенком крякнет снежок.

Река онемела под коркою гладкой,

Синицы к кормушке слетелись гурьбой.

И день, словно свечка, сгорает с оглядкой:

Чуть вспыхнул в обед — и погас над трубой.

На ярмарке пахнет еловою смолкой,

Мохнатые пленницы встали в ряды.

Отец возвращается с ношею колкой,

И тут же порошей затянет следы.

Достали с балкона коробку с шарами,

Где каждый закутан в газетный лоскут.

Они, как и мы, повзрослели с годами,

Но так же на ниточках тонких живут.

Год высох до тонкой последней странички,

Всё раньше в окошках теплеют огни.

И звёзды всплывают, как искры от спички,

И самые тёмные тянутся дни.

А там, за длиннейшею ночью на свете,

Тихонько на свет повернёт небосвод.

И взрослые снова поверят, как дети,

Что самое доброе — будет вот-вот.

Городские элегии

Оскар

Любви, по правде, в мире просто нет.

Я понял это в мае, у вокзала:

Качался в лужах блёклый жидкий свет,

И ты в толпе ладонь мою убрала.

Ты шла к вагону медленно, одна,

И платье шло за шагом еле слышно.

В окне качнулась мутная страна,

И проводник скользнул по нам привычно.

Я ждал, что ты оглянешься в конце,

Что взгляд вернёт мне прежнюю отвагу.

Стоял, как нищий с шапкой, на крыльце,

И дождь с афиши смыл чужую сагу.

Уже июнь раскрыл свои дворы.

Я жил как все: то плакал, то смеялся.

В кафе звенели ложки до поры,

А после каждый с кем-то расставался.

Один старик кормил у входа пса,

Потом сидел и грел в ладонях спички.

В его глазах стояла полоса,

Как у реки, где тонут электрички.

Он как-то сел напротив, взял огня,

Глотнул чайку из выщербленной кружки

И бросил, ни к кому: «Одна возня.

Всё напоказ. Вся нежность — для наружки».

Я слушал, как скрипел дверной навес,

Как вечер плыл над рынком у вокзала.

Он усмехнулся — без игры, без пьес, —

И та усмешка многое сказала.

С тех самых дней я видел много сцен:

В больничных окнах, в поезде, в театре.

Везде один и тот же шёл обмен,

Где жар в начале гас уже назавтра.

Однажды осень вывела нас в сквер.

Листва неслась по плитке вдоль аркады.

Ты шла, как на поклон через партер,

В чужом пальто, спокойная, как надо.

Ты села рядом. Сыпал лёгкий снег

На лужу возле старой палисады.

Ты долго гладила бумажный чек

И мне сказала, что пришла из правды.

Я видел губы, бледные от дня,

И слёз игру — почти на «Оскар».

Ты тихо попросила у меня

Прощенья — словно мелочь у киоска.

И всё сошлось. Так просто, как-то вдруг —

Без боли, без огня, без ожиданья.

Замкнулся аккуратно старый круг,

Где вечный торг за близость и вниманье.

Теперь, когда с платформы мчит состав,

Я остаюсь и долго жду у кассы.

Спешат друг к другу люди, опоздав,

А после делят чашки и гримасы.

И если кто-то скажет про любовь,

Я промолчу и в старый парк уйду.

Там мокрый пёс свернулся у кустов,