Бывшие. Между нами тишина.

Я решила подать на развод.

Эта мысль созрела ещё ночью, пока я лежала на жёсткой раскладушке и слушала ровное дыхание дочки. Я перебирала в памяти последние годы нашей жизни, пытаясь найти тот момент, когда Давид стал другим. А потом поняла: он не менялся. Он просто перестал притворяться.

Вспомнилась наша свадьба, его горячие обещания беречь и любить меня до конца жизни. А уже через полгода после родов начались первые претензии: «ты меня достала», первые сброшенные звонки, первые ночные исчезновения под предлогом «я на работе». Я была слепа. Или просто не хотела ничего видеть. Теперь пелена спала. Человек, с которым я живу, не любит меня. Не уважает. И, скорее всего, никогда не любил.

Я открыла банковское приложение. На моём счету лежали мои личные сбережения: то, что мне удалось накопить. Сумма, конечно, скромная, но её хватит на небольшую квартиру на окраине. Не совсем идеальное жильё, конечно, но своё. Наше с Амалией. Я закрыла приложение. Внутри стало тихо. План был. Деньги были. Выход был. Оставалось только дождаться выздоровления дочери и начать всё сначала. Без него.

Весь вчерашний день Давид не звонил. Ни одного сообщения, ни пропущенного. Мама приехала утром, посидела час, пообещала вернуться завтра и ушла. Я не стала её удерживать.

А сегодня, ближе к обеду, телефон в моих руках резко завибрировал. На экране высветилось его имя. Давид. Прошло почти двое суток с тех пор, как я увезла дочь в больницу, а он впервые вспомнил о нашем существовании.

Я приняла вызов. Не потому, что хотела услышать его голос. А чтобы посмотреть, как далеко зайдёт его безразличие.

— Инга, — его голос звучал сухо, без капли участия. — Я приехал домой. Там пусто. Вы где прохлаждаетесь?

— В больнице, — ответила я ровно. — В детской реанимации.

Он помолчал секунду. Потом фыркнул:

— Ты серьёзно? Что вы там делаете?

— У Амалии двусторонняя пневмония, Давид. Врачи сказали, что если бы мы приехали на день позже, не дали бы никаких гарантий на выздоровление. Так что да, мы до сих пор здесь.

— Не дали бы никаких гарантий? — в его тоне прозвучало холодное недоумение. — Инга, хватит раздувать из мухи слона. Пневмония лечится стандартным курсом антибиотиков. В наше время дети от этого не умирают.

Я закрыла глаза. Пальцы побелели от того, как крепко я сжимала телефон.

— Дети умирают, Давид. Каждый день. И если ты так не думаешь, значит, ты просто не был рядом с нами и не видел, как Амалии было плохо.

— Я был занят! — голос стал жёстким, злым. — Я был занят работой, Инга. Я обеспечиваю ваш комфорт, пока ты неизвестно чем занимаешься. И не нужно сейчас опять включать жертву.

— Ты даже не позвонил мне, — прошептала я. — Даже не поинтересовался о том, как себя чувствует твоя дочь.

— У меня были важные переговоры, — отрезал он. — Я не могу каждые пять минут отвлекаться на твои истерики. Ты же знаешь, как я устаю на работе.

— Это были не переговоры, Давид, — сказала я так спокойно, что сама себя удивила. — Ты был у своей любовницы Алёны.

В трубке повисла глухая тишина. Потом раздался короткий, сухой смешок.

— Откуда ты про неё узнала? — спросил он. В голосе не было растерянности. Только холодное раздражение.

— Ты забыл сбросить звонок в тот вечер. Я слышала всё. Как ты жаловался ей на меня. Как обещал со мной развестись, когда Амалия подрастёт. Каждое твоё слово, Давид.

Он помолчал. Я ждала.

— И что ты хочешь от меня услышать? — его тон стал цинично-практичным. — Извинения? Оправдания? Инга, давай без вот этих твоих драматических спектаклей. Ты сама довела меня до этого состояния. Вечно в растянутых пижамах, с вечным нытьём, ты перестала быть просто женщиной. А я… я просто искал ту, с кем можно нормально общаться и проводить время без выноса мозга. Разве это преступление?

Внутри меня что-то окончательно разбилось. Не осталось ни боли, ни обиды. Зато появилось ледяное спокойствие.

— Значит, это я во всём виновата? — переспросила я.

— А кто же ещё? — он даже не повысил голос. Просто констатировал. — Я не изменился, это ты изменилась. Перестала следить за собой, зациклилась на ребёнке, превратила наш дом в филиал поликлиники. Думаешь, мне приятно возвращаться к уставшей женщине, которая видит во мне только кошелёк и няньку?

— Это же наш ребёнок, — тихо, но твёрдо сказала я. — Она твоя дочь.

— Вот именно. Наша. А ты ведёшь себя так, будто весь мир крутится только вокруг неё, а меня не существует. Но ты даже за ней уследить не смогла, довела до больницы.

— То есть то, что пневмония у дочки — тоже моя вина?

— А чья ещё? — он говорил спокойно, почти скучающе. — Кто сидит с ней дома? Ты. Кто отвечает за её здоровье? Ты. Ты довела ребёнка до такого состояния своей гиперответственностью, а теперь пытаешься всё повесить на меня. Я работаю. Я приношу деньги в дом. Это моя обязанность. А твоя — следить за тем, чтобы в доме было тепло и уютно. Но ты даже с этим не справилась.

— А я что, по-твоему, не работаю? — перебила я. — Я нахожусь с дочерью двадцать четыре часа в сутки. Не сплю, когда она болеет. Вожу её по врачам. Готовлю, убираю, стираю. Не моя вина, что Амалия так часто болеет… А ты даже ни разу меня не выслушал, не поддержал, не пожалел…

— Не начинай, — он зевнул. — Я стараюсь дать ей всё. Дом, еда, лучшие врачи — это всё на мои деньги. А ты требуешь участия? Это не входит в мои обязанности, мне некогда этим заниматься.

— А где ты был весь вчерашний день и как я полагаю ночь? Тоже зарабатывал деньги???

— Я не обязан перед тобой отчитываться, — холодно отрезал он. — Я мужчина. Я могу делать всё, что хочу. А ты приняла правила этой игры, когда вышла за меня замуж. Я свободный человек!

Я глубоко вдохнула. Посмотрела на спящую Амалию. Маленькую, бледную, с капельницей в руке. Такую родную…

— Ты прав, Давид, — сказала я. Голос звучал ровно, спокойно. — Знаешь, отныне ты свободен. Потому что я подаю на развод.

В трубке повисла длинная пауза. Потом раздался громкий смех.

— Ты сейчас серьёзно? — его голос стал насмешливым. — Инга, опомнись. Да кто ты без меня? Никто. Куда ты пойдёшь? Что будешь делать? У тебя нет профессии, нет связей, нет жилья. Ты же всю жизнь сидела дома. Ты же ничего не умеешь!

— Научусь, не переживай, — ответила я спокойно. — Ради дочери я смогу всё. Я найду работу, подам на алименты. Суд будет на моей стороне.

— Суд? — он рассмеялся. Зло. — У меня лучшие юристы. У меня жильё и работа. Ребёнок останется с тем, кто сможет обеспечить ему будущее. Не надейся, что она останется с тобой. Я отберу её у тебя!

— Попытайся, — сказала я. — Будь честен с самим собой: а нужна ли она тебе? И нужен ли ты будешь любовнице с ребёнком на руках?

— Инга, — его тон резко изменился. Стал тихим, тягучим, манипулятивным. — Давай не будем наломать дров. Приезжай домой, и мы поговорим. Ты просто устала, нервы сдают. Завтра ты пожалеешь о своих словах.

— Я не на нервах, Давид. Я спокойна. Моё решение окончательное. Если хочешь увидеть дочь — приезжай в больницу, палата триста двенадцать. Если нет — ничего страшного, мы и сами без тебя справимся.

— Инга, подожди…

— Всё. Мне пора. Амалия просыпается.

Я нажала на красный значок и отложила телефон в сторону.

Рука слегка дрожала, но внутри была странная, непривычная лёгкость. Будто из груди наконец-то вынули камень, который давил на меня годами.

Экран тут же загорелся снова. Давид позвонил снова. Я перевела телефон в беззвучный режим и убрала его в карман.

Амалия открыла глаза. Посмотрела на меня сонно, но уже осмысленно.

— Мама… — прошептала она. — Папа скоро приедет?

— Не знаю, солнышко, — сказала я, поправляя одеяло и гладя её по волосам. — У папы очень много работы.

— Да, — кивнула она. И слабо улыбнулась.

В коридоре послышались шаги: медсестра несла новую капельницу. День продолжался. Лечение шло своим чередом.

Но я точно знала: самое трудное уже позади. И это не болезнь дочери. Это окончательная точка, поставленная в отношениях с человеком, с которым я прожила три года.

Глава 6.

Амалия пошла на поправку даже быстрее, чем обещали врачи. На четвертый день ей сняли капельницу — синяк на локте еще долго напоминал мне о том, как она меня напугала. Когда ей разрешили вставать, в моей душе наконец-то стало спокойнее.

Она снова стала той самой Амалией. Снова звала меня «мамочка» и просила рассказать сказки на ночь. К концу первой недели мы начали выходить в коридор. Дочь шла осторожно, крепко держась за мою руку. Она была еще слабой, но шаг с каждым днем становился увереннее.

Давид больше не звонил. После того разговора пришло только одно сообщение: «Ты пожалеешь. Я сделаю так, что дочь останется со мной. Одумайся, пока еще не поздно». Я прочитала, удалила диалог и заблокировала его. Стало легче, будто я наконец-то закрыла тяжелую дверь.

Мама заходила еще дважды. Сидела недолго, постоянно поправляла одежду и смотрела на внучку так, будто чувствовала себя виноватой. В последний раз я прямо сказала ей, чтобы она больше не приезжала и не мучила себя. Она даже не спорила — просто кивнула и ушла.

На десятый день Амалия отказалась от больничной каши. — Хочу вкусный суп, — сказала она. — С мелкими макаронами.

Я пообещала принести еду и спустилась в кафетерий на первом этаже — купить кофе и посидеть хоть пять минут в тишине.

В кафе пахло пирогами свежеприготовленной едой. Я сидела у окна, смотрела на серое небо и искала в телефоне жилье. Нашла однушку на окраине города по приемлемой цене: обычная хрущевка, зато рядом с садиком. Это было мне на руку. Ведь в дальнейшем я собиралась выйти на работу.

Я уже собиралась уходить, когда дверь открылась с резким стуком. Вошел Давид. Он прошел через зал и сел напротив меня, даже не спросив разрешения присесть. Ключи от машины громко ударились о пластик стола.

— Инга.

Я постаралась не показать своего страха. Просто молча посмотрела на него.

— Зачем ты пришел?

— Решил навестить свою дочь. Имею на это право, — он говорил спокойно, но я видела, как он внимательно следит за моей реакцией.

— Она в триста двенадцатой палате. Можешь к ней подняться.

— Погоди, — он не двигался. — Ты действительно серьезно сказала насчет развода?

— Да.

Давид откинулся на стуле и посмотрел на меня свысока. — Ты хоть понимаешь, с кем в игры играешь? Инга, у меня везде есть свои связи. В судах, в опеке, в полиции. Я всех могу купить, и ты это прекрасно знаешь. У тебя нет ни единого шанса на победу. Подашь на развод — я заберу Амалию просто потому, что я так решил.

Я сжала стакан с кофе. — Тебе ведь даже не нужна дочь, Давид. Ты вечно на работе или со своими любовницами, уверена, Алена далеко не первая в этом списке. Зачем тебе ребенок?

Он наклонился ко мне, и его голос стал жестким, без капли притворства: — Она мне и не нужна. Ты права, возиться с ней я не собираюсь — найму нянек, а когда подрастает, уедет в закрытую школу. Но я заберу её для того, чтобы проучить тебя. Чтобы ты знала свое место и понимала, что бывает с теми, кто идет против меня. Ты останешься ни с чем, одна. Это будет тебе уроком на всю жизнь.

От его слов по спине прошел холод. Это было сказано так буднично, что мне стало тошно. — Давай без глупостей, — продолжал он. — Забирай заявление. Возвращаемся все вместе домой. Я найму няню, дам тебе денег. Живи как хочешь, только не позорь меня своими судами. Включи уже здравый смысл, ты уже давно не маленькая.

— Здравый смысл? — я посмотрела ему прямо в глаза. — Ты хочешь, чтобы я жила в твоем доме как прислуга, зная, что ты гуляешь направо и налево?

Он пожал плечами. — Зато у тебя будет стабильность.

Я смотрела на него и не понимала, как могла столько лет любить этого человека. Сейчас передо мной сидел чужой, расчетливый мужчина. Страх прошел. Осталась только злость.