Хроники нулевой близости

Она встала, умылась, приготовила себе завтрак. В почтовом ящике обнаружилось уведомление от налоговой — рутина, никуда не девшаяся. Ответила на несколько рабочих писем (она всё ещё числилась редактором в издательстве, хотя после сокращения перешла на фриланс). Позвонила маме, поговорила с Дашей. Дочь, услышав её голос, оживилась: «Мам, ты как? Папа звонил, сказал, что вы ремонт затеяли. Это правда?» Вера опешила, но быстро нашлась: «Да, милая, небольшой косметический. Решили обновить кое-что». «Это хорошо, — ответила Даша с мудростью двенадцатилетнего подростка. — Может, и отношения обновите». Вера проглотила ком в горле. «Посмотрим», — только и смогла выдавить она.

Весь день она провела как в тумане, машинально выполняя дела, а мысли постоянно возвращались к вчерашнему вечеру. К поцелую. К тому, как они уснули рядом, не касаясь друг друга, но ощущая присутствие. К договору, лежащему в ящике стола в гостиной — Андрей аккуратно сложил его в папку с надписью «Проект: Реконструкция». Теперь это действительно напоминало архитектурный проект, только предметом реконструкции были не бетонные перекрытия, а их души.

Ближе к шести она приняла душ, переоделась в домашнее — но на этот раз выбрала не бесформенный халат, а мягкое трикотажное платье, которое когда-то нравилось ему. Зачем? Она сама не знала. Может быть, чтобы соответствовать эпизоду? Эпизод с ревностью — там она была в его старой рубашке, которую он забыл у неё после первой ночи. Она помнила: он тогда застал её в этой рубашке, когда вернулся за ключами, и сцена ревности, как ни странно, закончилась примирением в коридоре. Но в спальню она всё равно вошла в своём.

Ровно в девять, как и вчера, Андрей открыл дверь. В руках у него была небольшая коробка. Он поставил её на комод и извлёк на свет пепельницу из толстого стекла, но не прозрачного, а матового, молочно-белого.

— В точности такую я не нашёл, — сказал он виновато. — Та была зелёная, из муранского стекла. Но эта тоже тяжёлая. Если бросишь — может убить.

Вера нервно рассмеялась.

— Я не буду бросать. Я уже не та истеричная девчонка. Мы же договорились — воспроизводим эмоцию, но без членовредительства.

— Эмоция, — он задумчиво повертел пепельницу в руках. — Ревность. Обида. Страх. Гнев. Тогда ты кричала, что я люблю Лену, что я никогда не делал для тебя того, что делал для неё, что наш роман — жалкая попытка забыться. И я сорвался. Накричал в ответ. Сказал, что Лена хотя бы не устраивает сцен, что она умеет держать лицо, что ты — неврастеничка.

— А я запустила пепельницей, — продолжила Вера. — Ты увернулся. Пепельница — в стену. Ты схватил меня за плечи, встряхнул. Я заплакала. Ты стал целовать мои слёзы. И мы…

— Да, — перебил он, краснея. — Это была наша первая крупная ссора и первое бурное примирение. После неё мы поехали в ЗАГС подавать заявление. Казалось, что если мы смогли пройти через такое — значит, точно предназначены друг другу.

— Мы тогда думали, что ссоры укрепляют брак, — Вера присела на кровать, поджав ноги. — Что страсть не может существовать без конфликтов. Но мы ошибались. Ссоры не укрепляют. Они накапливаются, как мины, и потом взрываются, когда ты меньше всего ждёшь.

— Хватит анализа, — мягко остановил он её. — Давай попробуем войти в тот день. Восьмое марта, две тысячи девятого года. Я вернулся от Лены, мы случайно столкнулись в кафе, она передала мне какие-то документы на развод. Ты ждала меня дома с ужином, на столе стояли тюльпаны. Я вошёл, и ты сразу всё поняла по моему лицу.

Она кивнула, и комната словно поплыла, теряя современные очертания. Перед внутренним взором возникла их первая съёмная квартира — тесная кухня в «сталинке» на Обводном, жёлтые занавески в ромашках, которые она сшила сама, запах жареной курицы и её духов «Шанель №5», подаренных им на день рождения. Она тогда стояла у плиты в его старой клетчатой рубашке, накинутой на голое тело, и перемешивала салат. Увидела его лицо — и всё поняла. Не умом — телом. Внутри что-то оборвалось и полетело в пропасть.

— Ты был с ней, — произнесла она вслух, воссоздавая ту давнюю фразу, и голос её дрогнул, как дрогнул тогда, наполняясь слезами. — Ты был с Леной. Я чувствую её запах на тебе.

— Мы просто пили кофе, — ответил Андрей, и она поразилась, как точно он воспроизвёл ту интонацию: раздражённую, оборонительную, чуть виноватую. — Она передала мне бумаги из БТИ на квартиру. Это всё.

— Кофе не пахнет гардениями, — Вера медленно подошла к воображаемому комоду (в реальности — к трюмо), взяла в руки пепельницу — настоящую, матовую, прохладную на ощупь. — Её духи — «Марк Джейкобс», я знаю этот запах. Он остался на твоём пиджаке. Ты обнимал её?

— Она сама обняла меня на прощание! Это ничего не значит!

— Ты всё ещё с ней! — она повернулась, и в её глазах действительно блестели настоящие слёзы — потому что, воспроизводя ту сцену, она вдруг пережила её заново, со всей яркостью первой боли. — Ты никогда не разведёшься с ней по-настоящему. Она всегда будет между нами — твоя идеальная, взрослая, понимающая Лена!

Она швырнула пепельницу — но не в него, а в сторону, в стену, туда, где когда-то образовался скол. Пепельница ударилась о штукатурку и отскочила, упав на ковёр, не разбившись. Глухой стук разнёсся по комнате.

Андрей, следуя роли, резко сократил дистанцию, схватил её за плечи — сильно, как тогда, до синяков.

— Не смей! — рявкнул он. — Не смей сравнивать себя с ней! Ты — не замена, пойми ты! Лена — прошлое, с которым я разбираюсь. А ты — моё настоящее. И если ты не прекратишь истерику, ты станешь моим прошлым тоже!

— Так сделай меня прошлым! — крикнула она ему в лицо. — Отпусти! Уходи к своей галеристке, к её духам и понимающему взгляду!

И тогда он сделал то, чего не было в сценарии, но что неудержимо диктовала логика момента: он поцеловал её. Не так, как вчера — нежно и осторожно, а грубо, почти агрессивно, вдавливая в себя, сминая её сопротивление. И она ответила с той же яростью, смешанной с желанием, потому что в тот момент ревность и страсть сплавились в один огненный ком. Они рухнули на кровать, срывая друг с друга одежду, и дальнейшее было чистым безумием, в котором не осталось ни прошлого, ни настоящего — только два тела, говорящие на древнем, до-словесном языке.

Позже, когда дыхание выровнялось и сердце перестало колотиться где-то в горле, они лежали, переплетённые, как корни старых деревьев, и Вера смотрела в потолок, чувствуя, как горячие дорожки слёз текут по вискам в волосы. Это не было запланировано. Они нарушили собственное правило — не переходить к физической близости, если это не предусмотрено эпизодом. Но эпизод сам толкнул их в эту бездну. Или они сами хотели этого, прикрываясь договором.

— Прости, — прошептал Андрей, не открывая глаз. — Я не должен был. Это нарушение протокола.

— К чёрту протокол, — ответила она, и голос её был пуст. — Мы пятнадцать лет живём по протоколам. Может, именно поэтому мы здесь.

Он приподнялся на локте и заглянул ей в лицо. В его взгляде читалась мука.

— Я всё ещё люблю тебя, — сказал он. — И это самое страшное. Потому что я не знаю, что с этой любовью делать. Мы разрушили всё, что можно, а она всё равно жива. Как паразит. Или как бессмертное сердце, которое бьётся под руинами.

Она молчала. Слова застревали в горле. Потому что она тоже любила его — и ненавидела за эту любовь, за то, что она делала её уязвимой, за то, что не могла просто взять и уйти, хлопнув дверью.

— Мы должны продолжать, — наконец произнесла она, садясь и прижимая к груди скомканную простыню. — Если остановимся сейчас — всё зря. Мы не получим ответов.

— Да, — он тоже сел и потянулся за одеждой. — Завтра — третий день. Две тысячи десятый год. Мы узнаём, что ждём Дашу. Ты плачешь от счастья, я ношу тебя на руках по всей квартире.

— Это будет светлый эпизод, — она попыталась улыбнуться. — После сегодняшнего нам нужен свет.

Он оделся и, прежде чем выйти, наклонился и поцеловал её в макушку — целомудренно, почти по-отцовски. Этот поцелуй сказал больше, чем все слова. В нём было обещание — пройти этот путь до конца, каким бы тернистым он ни был.

Оставшись одна, Вера долго сидела в постели, глядя на матовую пепельницу, сиротливо лежащую на ковре. Потом встала, подняла её и поставила на комод, рядом со списком эпизодов. Двадцать восемь пунктов. Двадцать восемь дверей в прошлое. Они открыли две. До финала ещё далеко, но уже сейчас она чувствовала, как меняется воздух вокруг них — становится плотнее, насыщеннее, опаснее. Границы между тем, что было, и тем, что есть, действительно начинали стираться. И кто знает, кем они выйдут из этого эксперимента — воскресшими или окончательно сломленными.

Она подошла к окну, отдёрнула штору. Ночное небо было чистым, усыпанным звёздами — редкое зрелище для октября в их широтах. Где-то там, за горизонтом, лежало будущее. Их общее или раздельное — пока неясно. Но впервые за долгие месяцы она чувствовала не пустоту, а трепет. Трепет перед неизвестностью, в которой была надежда.

Где-то в гостиной тихо играло радио, и до неё донеслись слова песни, старой, полузабытой: «Всё ещё будет, всё ещё будет, всё ещё будет у нас…» Она усмехнулась. «Посмотрим», — прошептала она, обращаясь то ли к себе, то ли к звёздам, то ли к человеку, спавшему за стеной.

Эксперимент продолжался. И где-то в его глубине, под пеплом пятнадцати лет, возможно, ещё тлел уголёк. Достаточно было одного дуновения, чтобы он разгорелся в пламя. Или чтобы погас навсегда.

Но это будет завтра.

Глава 2. Две полоски

Утро началось с тишины — но совсем не такой, как вчера. Та тишина была ватной, мёртвой, пропитанной страхом и ожиданием неизбежного. Сегодняшняя тишина, наполнявшая квартиру в восемь часов утра, была иной: она дышала, пульсировала, в ней слышалось эхо прошедшей ночи — шёпот кожи, сбивчивое дыхание, сдавленный крик, сорвавшийся с губ, когда границы рухнули и они перестали быть двумя отдельными вселенными, на мгновение слившись в одну.

Вера проснулась с ощущением, будто всё тело помнит каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждую царапину, оставленную на спине его ногтями в порыве той самой яростной, исступлённой страсти, которую она считала похороненной под пеплом пятнадцати лет. Она лежала, раскинувшись на смятых простынях, и смотрела на потолок, где утренний свет рисовал причудливые узоры — отражение ветвей тополя, качавшихся за окном. Тело ныло сладкой, давно забытой болью. Где-то в области сердца тоже ныло, но иначе: это была боль растерянности, смешанная со смутным, ещё не оформленным в слова предощущением катастрофы или спасения. Она не знала, как назвать то, что происходило между ними. Они развелись. Они заключили абсурдный договор. Они прожили два эпизода из двадцати восьми и уже нарушили собственные правила, переспав не по сценарию — потому что сценарий треснул под напором эмоций, как дамба, не выдержавшая паводка.

Она села в постели, прижимая одеяло к груди. Рядом, на соседней подушке, снова лежала записка. На этот раз — без чашки кофе (наверное, он торопился), но с неизменным архитектурным почерком, выведенным чёрной гелевой ручкой на листке, вырванном из блокнота: «Буду в семь. Подготовь, пожалуйста, что-нибудь из старой одежды, в чём ты ходила до родов. Это важно для атмосферы. Купил тест на беременность. Шучу. Или нет. Увидимся вечером. А.»

Она хмыкнула, представив, как он покупает тест в аптеке, краснея и пряча глаза от фармацевта. Хотя нет — Андрей никогда не краснел и не прятал глаза. Он был человеком, который и в аптеку за тестом на беременность зашёл бы с видом Наполеона, осматривающего поле боя перед решающей атакой. Это её всегда в нём восхищало — и одновременно раздражало. Уверенность, граничащая с самоуверенностью. Способность сохранять лицо в любой ситуации. В юности она считала это признаком силы. Теперь, после пятнадцати лет брака, она знала, что за этой бронёй скрывается та же хрупкость, что и у всех смертных.

Она откинула одеяло и встала, стараясь не думать о том, как ноет внизу живота. Надо принять душ, выпить кофе и заняться подготовкой к третьему эпизоду. По списку: две тысячи десятый год, январь. Они узнают, что ждут ребёнка. Одна из немногих сцен в их хронологии, которая была чистой, незамутнённой радостью. По крайней мере, в начале.

В ванной, стоя под горячими струями, она разглядывала своё отражение в запотевшем зеркале. Сорок два года — не возраст, но тело помнило и беременность, и роды, и бессонные ночи, и годы сидячей работы в издательстве. Она провела ладонью по животу, чуть более округлому, чем хотелось бы, по бёдрам, на которых серебрились тонкие полоски — растяжки, карта материнства. Андрей когда-то называл их «лунными дорожками» и целовал каждую. Когда это было? Кажется, после рождения Даши, когда она комплексовала из-за изменившейся фигуры, а он вставал на колени и доказывал ей — словом, прикосновением, взглядом, — что она прекрасна. Он умел это делать. Умел любить так, что она чувствовала себя богиней. Куда это ушло? Когда слова перестали достигать адресата?

Она вытерлась полотенцем, накинула халат и прошла на кухню. Там, на столе, уже стояла турка с остывшим кофе — очевидно, он всё-таки сварил, но не решился нести в спальню, чтобы не разбудить. Рядом лежала записка номер два, наспех нацарапанная на салфетке: «Не выкидывай гущу. Попробую вечером погадать. Вдруг увижу наше будущее». Вера усмехнулась. Гадание на кофейной гуще было их старой традицией, зародившейся в первый год брака. Они тогда жили в съёмной квартире, где из посуды были две чашки, одна сковородка и турка, подаренная коллегами на свадьбу. По выходным они варили кофе, выпивали его, сидя на подоконнике, потому что стола ещё не купили, а потом опрокидывали чашки на блюдца и пытались разглядеть в разводах очертания грядущего. Он видел исключительно архитектурные формы — арки, колоннады, своды; она — животных и птиц. И оба смеялись, потому что будущее казалось светлым и нестрашным.

Она допила то, что осталось в турке (холодный кофе, горький и терпкий), и отправилась в кладовку — искать одежду. Та самая кладовка, которую они называли «капсулой времени»: здесь хранились коробки с вещами, которые жалко выбросить, но и пользоваться уже не будешь. Старые пластинки, купленные на блошином рынке в Праге. Дашины рисунки из детского сада. Сломанный зонт, под которым они прятались от ливня в Париже. И одежда — та самая, из прошлой жизни.

Она нашла нужную коробку на верхней полке, под слоем пыли. Надпись маркером: «Вера, до 2015». Открыв её, она вдохнула запах нафталина, смешанный с чем-то неуловимым — остатками духов, пота, воспоминаний. Сверху лежало то самое платье — простое, трикотажное, василькового цвета, которое она носила в первый год брака, когда ещё не знала о беременности, но уже подозревала. Платье было мягким на ощупь, чуть выцветшим от стирок, но всё ещё хранившим форму её тела — более худого, более юного, ещё не познавшего материнства.

Она прижала платье к лицу и вдруг отчётливо, до дрожи, вспомнила тот январский день две тысячи десятого года. Утро, похожее на сегодняшнее: солнце, морозные узоры на окнах их первой съёмной квартиры, пар от горячего чайника. Она стоит в ванной, сжимая в руке пластиковую палочку теста, и сердце колотится так, что, кажется, сейчас выпрыгнет из груди и улетит в форточку. Задержка — уже неделя. Грудь налилась и болела. Тошнота по утрам. Все признаки были налицо, но она боялась поверить. Они не предохранялись, но и специально не планировали — думали, что «как получится». И вот, кажется, получилось.

Она помнила, как дрожали пальцы, когда она доставала тест из упаковки. Как засекала минуты на стареньком мобильном телефоне, раскладной «раскладушке», которая сейчас кажется артефактом каменного века. Как сидела на краю ванны и считала секунды, и каждая секунда была вечностью. А потом — две полоски. Яркие, чёткие, неоспоримые. Две полоски, которые делили жизнь на «до» и «после». Она не заплакала — она рассмеялась. Смеялась тихо, истерично, зажимая рот ладонью, чтобы не разбудить Андрея, который спал после ночной смены (тогда он ещё работал в мастерской и часто брал подработки). Смеялась и смотрела на тест, и внутри росло, ширилось, распускалось огромное, невероятное счастье.

А потом она надела это самое васильковое платье — первое, что попалось под руку, — и вышла в комнату. Он проснулся от её шагов, приподнялся на локте, сонный, взъерошенный, с отпечатком подушки на щеке. Посмотрел на неё — и, кажется, всё понял без слов. Потому что она улыбалась так, как не улыбалась никогда в жизни. «У нас будет ребёнок», — сказала она. И он, не сказав ни слова, вскочил с кровати, подхватил её на руки и закружил по комнате, а она визжала и колотила его по плечам, требуя отпустить, потому что «тебе спину нельзя, у тебя радикулит!». А он смеялся и говорил, что теперь ему вообще ничего нельзя, кроме как носить её на руках всю оставшуюся жизнь.

Вера отложила платье и вытерла набежавшие слёзы. Слишком ярко. Слишком больно. Почему самые счастливые воспоминания причиняют самую острую боль? Может быть, потому, что они — доказательство того, что ты потерял.

Она продолжила рыться в коробке. Для сегодняшнего эпизода нужно было что-то ещё — детали, создающие антураж. Старый плеер с наушниками, в которых они слушали музыку, прижавшись друг к другу. Фотография с первого ультразвукового исследования — крошечный горошек на чёрно-белом снимке, в котором угадывались очертания будущей дочери. Стеклянная баночка из-под детского питания, купленная заранее, ещё до рождения Даши, — он тогда притащил целую упаковку и торжественно водрузил на кухне со словами: «Готовим плацдарм». И ещё — её старый ежедневник за две тысячи десятый год, потрёпанный блокнот в кожаной обложке, где она записывала свои мысли, страхи, планы.

Она открыла ежедневник наугад. Запись от двенадцатого февраля: «Боже мой, я стану матерью. Я всё ещё не могу в это поверить. Сегодня первый раз почувствовала тошноту не только по утрам, а весь день. Андрей принёс имбирь и лимон — говорит, помогает. Целует живот и разговаривает с малышом. Называет его Горошиной. Я счастлива. И мне страшно. Вдруг я не справлюсь? Вдруг он разлюбит меня, когда я стану толстой и неуклюжей? Вдруг мы не будем хорошими родителями? Но когда он кладёт руку на мой живот, все страхи уходят. Рядом с ним я чувствую себя защищённой».

Она захлопнула ежедневник. Защищённой. Когда она перестала чувствовать себя защищённой? Когда он перестал быть её крепостью? Может быть, тогда, когда сама стала возводить стены — по кирпичику, незаметно, год за годом. И крепость превратилась в тюрьму для двоих.

День прошёл в хлопотах и странном, почти забытом волнении — как перед свиданием. Вера поймала себя на том, что тщательнее обычного выбирает бельё, хотя для эпизода №3 интимная близость не планировалась (по крайней мере, в сценарии). Но после вчерашнего она уже не доверяла сценариям. Она сделала лёгкий макияж, уложила волосы так, как носила в две тысячи десятом — мягкие волны, падающие на плечи. Надела васильковое платье, и, глядя на себя в зеркало, почти увидела ту Веру — двадцатисемилетнюю, с горящими глазами, ещё не тронутую цинизмом и усталостью. Только морщинки в уголках глаз и серебряные нити в волосах выдавали настоящее.

Андрей вернулся в семь, как и обещал. Она услышала, как поворачивается ключ в замке, и сердце предательски ёкнуло — совсем как в те годы, когда она ждала его с работы, и каждый его приход был маленьким праздником. Он вошёл, держа в руках букет белых тюльпанов — тех самых, что она любила в начале их брака. Увидев её в васильковом платье, он замер на пороге, и на его лице отразилась целая гамма чувств: удивление, нежность, боль, восхищение.

— Ты... та самая, — произнёс он хрипло. — Как в две тысячи десятом. Только ещё красивее.

— Лесть тебе не поможет, — ответила она, но улыбнулась, принимая цветы. — Тюльпаны зимой? Где ты их достал?

— Цветочный магазин у метро, — он снял пальто и повесил на вешалку. — Сказали, привезли из Голландии. Я вспомнил, что дарил тебе такие же на каждый праздник, пока не переключился на розы. Ты как-то сказала, что розы — это слишком официально, а тюльпаны — живые и настоящие. Я запомнил.

— Ты много чего запомнил, — она поставила цветы в вазу и принялась их расправлять, чтобы не смотреть ему в глаза. — Удивительно, сколько деталей хранится в голове, когда думаешь, что всё забыто.

— Я ничего не забыл, Вера. — Он подошёл сзади и положил руки ей на плечи. — Я помню каждый день. Каждый твой жест. Каждое слово. Просто я разучился об этом говорить. Или мне казалось, что это уже не нужно. Что мы и так всё знаем друг о друге.

— Это была наша главная ошибка, — она обернулась и посмотрела на него в упор. — Мы решили, что знаем друг друга. А человек меняется каждый день. И если ты перестаёшь спрашивать, перестаёшь интересоваться — ты теряешь его. Не сразу. Постепенно. Как теряют зрение — сначала чуть хуже видишь в сумерках, потом перестаёшь различать лица, потом — только силуэты, а потом — тьма.

Он сжал её плечи чуть сильнее.

— Сегодняшний эпизод — он про свет. Про то, как мы узнали о Даше. Мне кажется, нам нужен этот свет. После вчерашнего.

— Да, — согласилась она. — Только я боюсь, что этот свет сделает темноту ещё более невыносимой. Контраст, знаешь ли. Когда вспоминаешь абсолютное счастье, а потом возвращаешься в руины.

— Может быть, руины можно отстроить заново? — тихо спросил он. — Я архитектор, в конце концов. Это моя работа.

— Архитектор проектирует новые здания. А реконструкцией занимаются реставраторы. И то не всегда успешно, — она высвободилась из его объятий и прошла к столу, где уже были разложены принесённые из кладовки артефакты. — Давай попробуем. До девяти ещё час. Я приготовила ужин — лёгкий, как тогда, потому что меня тошнило от всего жареного. Овощной суп и салат.

Он кивнул, и они сели ужинать. За столом говорили мало, но молчание уже не было напряжённым — скорее, задумчивым. Каждый обдумывал предстоящий вечер. Когда стрелки часов приблизились к девяти, они, не сговариваясь, встали и направились в спальню.

Вера зажгла свечи — не ароматические, а самые простые, белые парафиновые, как тогда, когда у них не было денег на декор, но хотелось создать атмосферу. Андрей включил старый плеер, найденный в коробке, и из динамиков полилась мелодия — та самая, что звучала в их первую зиму: «Адажио» Альбинони, которое они называли «нашим гимном». Комната наполнилась звуками скрипок, и Вера на мгновение перенеслась в прошлое так явственно, что закружилась голова. Она увидела их съёмную квартиру, услышала шум воды в старых трубах, почувствовала запах масляной краски (соседи делали ремонт) и влажных тюльпанов, стоящих на подоконнике.

— Январь, две тысячи десятый, — произнёс Андрей ритуальную формулу начала эпизода. — Утро. Ты вышла из ванной в этом платье, и у тебя было такое лицо... я сразу всё понял.

— Я ничего не сказала, — она встала напротив него, как тогда, сжимая в руке воображаемый тест (настоящий она не стала покупать — не смогла заставить себя). — Я просто смотрела на тебя и улыбалась. А ты лежал в постели, сонный, и не понимал, почему я сияю, как начищенный самовар.

— А потом ты сказала... — он шагнул к ней и взял за руки.

— У нас будет ребёнок, — она произнесла эти слова, и голос её предательски дрогнул. Потому что сейчас, в контексте настоящего, они звучали иначе — не как объявление о чуде, а как воспоминание о чуде, которое уже случилось, выросло и превратилось в двенадцатилетнюю девочку, живущую у бабушки и рисующую мрачные картины в альбоме.

— У нас будет ребёнок, — повторил он, и по его щеке скатилась слеза — почти так же, как в первый раз, только тогда это были слёзы счастья, а теперь... кто знает. — Ты серьёзно?

— Две полоски, — она кивнула, и слёзы уже текли по её лицу, размывая тщательно нанесённую тушь. — Я сделала тест. Две полоски, Андрей. Мы станем родителями.

Он подхватил её на руки — так же, как тогда, только теперь это далось ему тяжелее, всё-таки не тридцать лет, а сорок пять, и спина действительно болела. Но он сделал это, закружил её по комнате, и она, как тогда, засмеялась сквозь слёзы и заколотила его кулаками по плечам:

— Отпусти, сумасшедший! У тебя радикулит, ты забыл?

— К чёрту радикулит! — ответил он точь-в-точь как тогда, и его голос звенел от переполнявших эмоций. — У меня будет дочь! Или сын! Но лучше дочь! Маленькая Вера, с твоими глазами и моим упрямством!

— Почему это твоим упрямством? — она смеялась, пока он опускал её на кровать и садился рядом. — Может, у неё будет моё упрямство? Я тоже упрямая, знаешь ли.

— Знаю, — он взял её лицо в ладони и поцеловал в лоб. — Именно поэтому я на тебе женился. Упрямая, красивая, талантливая. И теперь ещё и мама. Моя жена — мама. Вера, ты представляешь? Мы — семья. Настоящая семья.

— Мы и так были семьёй, — прошептала она, прижимаясь щекой к его ладони.