Новая жизнь

Василий Шадрин

Новая жизнь

Новая жизнь.

Первая часть.

Никто не знает, сколько выживших осталось в мире. Даже примерно. Даже на одном материке. Человечество гибнет — это факт.

Что случилось — неизвестно. Одни говорят, что виноваты Штаты. Другие — что мы. Третьи шепчутся, что это была провокация, которая вышла из-под контроля. А некоторые до сих пор твердят, что Северная Корея с Ираном решили покарать Запад и нести божественную справедливость в мир. Но все эти версии появились уже после того, как города перестали существовать.

Прошло тридцать лет с начала войны, в которой погибла цивилизация. И до сих пор никто не знает правды.

Наиболее осведомлённые говорили, что могла произойти ошибка в системе раннего оповещения или изменение в Гольфстриме. Даже огромный отколовшийся кусок льда от побережья Антарктиды мог сбить с толку ПРО.

Раньше только и разговоров было, как да почему. Теперь никому нет дела до поиска виновных. Главная задача — выжить. А это с каждым годом становится всё труднее. И каждый прошедший год мы уверены, что он был последним.

Мне тридцать шесть лет. Мне повезло — я дожил до своих лет благодаря тому, что когда я был маленьким, ещё можно было достать прививки и лекарства. Хоть и с трудом. Моё поколение и старшие ещё не испытывали особенных трудностей. Но то, что было дальше, кто-то может назвать чудовищным и бесчеловечным.

Чтобы выжить как виду, человеку пришлось размножаться как на заре своего становления. Девочки рожали в тринадцать, и к двадцати годам они успевали родить от пяти до восьми детей, если не умирали от истощения. В условиях полного отсутствия медицинской помощи, частого голодания, чудовищной радиации и страшных зим, которые могли случаться по нескольку раз за месяц.

Сегодня мне повезло. Я подстрелил пять кошек. Почти рекорд.

Этих тварей вообще трудно убить. У них взрывные мышцы, благодаря которым они перемещаются почти молниеносно. Но это отнимает у них слишком много сил, и после третьего или четвёртого прыжка они сильно замедляются. При должной сноровке не составляет труда перестрелять их как кур.

Они являются потомками обыкновенных кошек, населявших землю повсюду, где был человек. Помню, в детстве я тыкал палкой одну из них — дохлую.

— Так ты поможешь? — его голос вернул меня из воспоминаний о детстве.

Я нашёл его, когда возвращался в бункер после охоты. Гады загнали его, и ему ничего не оставалось, как нырнуть в плющ. Вместе с добычей, чтобы она им не досталась.

Гадов ненавидят. Они каннибалы. От инцестов они практически утратили человеческий образ. Но каким-то невообразимым способом стали малочувствительны к радиации. Правда, платили за это высокую цену: их кожа гнила и обновлялась несколько раз в сезон. И это требовало много пищи.

— Так что, родной? Поможешь?

— Спи спокойно, воин. Я не отдам тебя на растерзание. Ты найдёшь свой рай.

Я не смотрел на него и делал вид, что занят арбалетом. Когда он прикрыл глаза и слегка отвернул голову, я всадил болт ему в висок.

Присев рядом с ним, я смотрел на него. Молодой. Может, лет на пять младше. Шрамы от старых химических ожогов на лице. Руки сильные, тоже в шрамах. Видно, хороший был воин. Но плющ!.. Однажды обняв, он приговаривает к долгой и мучительной смерти. Тысячи мелких иголок прорастают изнутри.

— Спи спокойно, воин. Я не отдам тебя на растерзание. Ты найдёшь свой рай.

Это были ритуальные слова. Их жаждет услышать каждый перед неминуемой гибелью.

Пока плющ не начал действовать, он успел рассказать мне о своей общине. Она достаточно большая. У них есть даже куры. Живут они в метро, которое сумели превратить в форпост. Имеют лабораторию, а благодаря большой площади смогли даже вырастить немного хлеба. Правда, они его не едят — копят зерно. Ещё у них есть колодец. У нас тоже никогда не было проблем с водой, но чтобы её добыть, приходилось идти на реку вооружённым отрядом в ранние утренние часы.

Пора выбираться из этого подвала. В нём два выхода, и ни один я не смогу полностью контролировать.

На руины города упали сумерки, и это было лучшее время для передвижения. Вечер и утро. Зверьё делилось на ночных и дневных охотников. Одни ещё не проснулись, другие уже наелись или устали.

Только не гады — эти могли сутками охотиться. Благо у них не хватало ума самим делать оружие, а то всем пришлось бы несладко.

Я внимательно осмотрел улицу, не высовываясь из проёма, и осторожно вышел. Мой схрон находится в километре отсюда, на севере.

Пока шёл, я пропустил собаку. Она была далеко и не учуяла меня. Мясо у них вкусное и сытное. Особенно у этой — она не была заражена радиацией. Но я не стал рисковать. Добыча у меня была очень даже неплохая: пять кошек и дикие яблоки. Это просто подарок.

У схрона я спрятался и затаился. Нужно было убедиться, что со мной не увязались гости. Схрон для каждого был тайным убежищем, почти священным местом. Иногда о них не знали даже свои.

Не увидев ничего подозрительного, я обошёл руины и спустился вниз. Здесь я мог полностью расслабиться. Система сигналов о вторжении осталась нетронутой. Я мог бы остаться здесь навсегда, но долг перед людьми каждый раз возвращал меня в общину. К тому же трое моих детей зависели от меня. Воинов у нас было достаточно для охоты, но недостаточно для войн. А войны были всегда.

Я зажёг свечу, и в помещении сразу завоняло. Свечи были сделаны из сомовьего жира. А воняли сомы знатно. Их никто не ел, зато додумались делать из них свечи и факелы.

Азбукой Морзе я передал сообщение, что нахожусь в контрольной точке. Вообще-то я бы пожал руку тому гению, кто придумал этот способ передачи. Да, были сложности с прокладкой кабелей до точек. Но стратегически это было превосходно.

Я выпил спирт и отвар, который выводит радиацию, и лёг спать.

Ночь была глухой. Я уже почти провалился в сон, когда где-то наверху что-то щёлкнуло. Сигналка. Я вскочил, схватил арбалет, прижался к стене.

Снаружи — ни звука. Потом тяжёлый вздох, хруст гравия, и глухое рычание. Я не поверил своим ушам. Высунулся — и увидел её. Дикую свинью. Огромную, лоснящуюся, с кривыми клыками. Она рылась в мусоре прямо возле входа в мой схрон.

Я медленно натянул тетиву. В голове билась одна мысль: «Если взять её, община будет сыта неделю. Мясо, жир, кожа». Я прицелился. Она подняла голову, посмотрела прямо на меня — и вдруг сорвалась с места. Хряк, только хвост мелькнул между руин.

— Чтоб тебя! — выдохнул я.

Выстрелить не успел. Она ушла. Джекпот ушёл. Я постоял, сжимая арбалет, потом вернулся в схрон, закрыл дверь и лёг. Злость мешалась с усталостью. Думал что не усну, но отключился почти мгновенно.

Проснулся от тепла. Сначала я не понял, что происходит. Печка работала. Я точно помнил, что гасил её перед сном. Кто-то сидел на корточках у печи и аккуратно подкладывал сухие щепки.

Я не шевелился. Арбалет лежал в полуметре, но я не мог дотянуться, не выдав себя.

— Не дёргайся, — сказал он не оборачиваясь. Голос низкий, спокойный. — Если б я хотел тебя убить, ты бы не проснулся.

— Кто ты? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовал.

— Путник, — он подкинул ещё одно полено. — Я иду с юга. Увидел дымок из вентиляции. Думал, там брошенный бункер. А там ты.

— Как ты вошёл?

— Твоя дверь — она надёжная, но недостаточно.

— Ты долго здесь?

— С полчаса, — он повернулся. Лицо худое, заросшее, с внимательными глазами. — Сидел, слушал твой храп. Думал сюда все собаки сбегутся.

— Я не храплю.

— Храпишь. Но это не страшно.

Он усмехнулся, протянул мне кружку с горячим.

— Пей. Там отвар. Я тоже делаю такие. И ничего, что я чужой?

— Ты уже здесь. Если б хотел убить — я бы не проснулся. — Я взял кружку.

— Умный. — Он кивнул. — Я из метро.

Метро.

То самое метро. Куры. Лаборатория. Колодец. И человек, который говорил о нём перед смертью.

— Ты знал того парня, что погиб в плюще?

Он помолчал, поставил кружку на пол, не сводя с меня глаз.

— Значит, ты — тот, кто его добил?

Я не ответил. Он кивнул, чуть склонив голову, и сказал тихо:

— Я пришёл забрать его тело.

— Зачем тебе это? — спросил я, не отрываясь от кружки. Отвар был крепким, горьковатым — как раз то, что нужно после ночи в схроне. — Его тело уже начало прорастать. Снаружи, внутри. Плющ вгрызся в мышцы, он оплёл кости. Если ты его тронешь, иголки войдут в тебя.

— Я знаю, — спокойно ответил он.

— Нет, ты не знаешь. Это не просто заражение. И не просто яд. Плющ — он живёт. Он чувствует тепло. Если ты прикоснёшься к телу, он поймёт, что есть ещё один носитель. И ты уже не сможешь от него избавиться.

— Я слышал об этом, — он не повышал голоса, но и не отступал. — Но я должен привезти его домой. Так принято.

— Принято? — я отставил кружку и посмотрел на него в упор. — Ты знаешь, сколько людей погибло, пытаясь вытащить своих из плюща? Я видел, как двое, крепких, опытных воинов, тронули тело товарища. Через три дня они оба кричали так, что я слышал их за квартал. Кожа слезала с них прямо на ходу.

Он молчал, глядя в огонь.

— Ты хочешь вернуть его тело, — сказал я тише. — Я понимаю. Он был твой друг?

— Брат, — коротко ответил он.

— Брат, — повторил я. - Я видел, как плющ выходил из тела спустя месяц после смерти. Он искал того, кто придёт. Он ждал.

— Ты хочешь сказать, что я должен его бросить?

— Я говорю, что если ты тронешь его, ты умрёшь. И тогда его смерть будет не напрасной, а бессмысленной. Он умер, потому что наткнулся на плющ. Ты умрёшь, потому что он был твоим братом? Это не честь. Это глупость.

Он поднял голову, и в его глазах я увидел не гнев, а усталость.

— Что ты предлагаешь?

— Оставь его там. Или сожги его на месте. Плющ боится огня. Он вспыхивает как сухая трава. Я могу дать тебе немного спирта и факел. Ты сможешь проститься с ним по-человечески. Но если попытаешься тащить его через поражённые территории — ты умрёшь, и никто не узнает, что ты вообще существовал.

Он долго молчал. Потом выдохнул, опустил плечи и сказал:

— Ты знаешь, что такое — возвращаться в общину без брата?

— Знаю, — сказал я. — Я тоже кого-то терял. Но я не возвращался мёртвым. И ты не возвращайся.

— Дай мне факел и спирт, — наконец сказал он. — И покажи место.

— Я покажу, — ответил я. — Но ты пойдёшь за мной на расстоянии. Если ты коснёшься плюща — я тебя убью. Ты понял?

— Понял.

Я вытащил из мешка тряпку, облил её спиртом, обмотал вокруг палки и протянул ему.

— Если он начнёт тянуться к тебе — жги. Не жалей.

Он кивнул и принял факел. Мы вышли из схрона, и я повёл его туда, где вчера оставил тело. Туда, где плющ уже начал своё дело.

Хуже не придумаешь — тащиться обратно, когда ты уже почти дома.

Свою добычу я сложил в подпол: там она может спокойно пролежать сутки. Наскоро подкрепившись яблоками, я выложил всё лишнее из рюкзака. У незнакомца рюкзак был довольно увесистый, но не критично.

Мы вышли, рыская цепким взглядом арбалета по сторонам. Я удовлетворённо кивнул. Напарник оказался хорошо подготовленным. Обычно мы не ждали подлостей от людей, но на всякий случай я присматривал за своим новым попутчиком.

— Как тебя зовут хоть? — спросил я.

— Игорь.

— Меня Саня.

До подвала мы дошли быстро. Два подготовленных спеца — это гроза для района. Главное — смотреть под ноги и не вступить, например, в кислоту. Эта лужа разъест подошву, и остаток пути придётся идти по битым камням, арматуре и стеклу.

— Заходим? — обычно не говорят вслух, а обмениваются жестами. Но мы друг друга не знали, и могло случиться недоразумение.

В подвале всё было без изменений. Мёртвый воин лежал нетронутый. Зверьё чуяло запах плюща и не трогало тело.

— Ты не забрал его оружие, — то ли спросил, то ли констатировал Игорь.

— Плющ. Забыл?

— А почему не стал сжигать?

— Гады были недалеко.

Он полез в рюкзак и вытащил из него что-то вроде мешка, с молнией. Потом вытащил банку с каким-то спреем и обрызгал тело своего брата. Достал пачку сигарет.

— Будешь? — он протянул мне сигареты.

— Я не курю. Чего ждём? — спросил я, поглядывая в проёмы.

— Надо дать немного времени. Сейчас спрей подействует. Иглы размякнут и распадутся.

— Чего?! — опешил я. — А те, что внутри?

— Все распадутся и станут безвредными. Мы так уже километров десять в диаметре зачистили от плюща. — Он достал ещё один флакон и протянул мне. — Вот, держи. Только не слишком увлекайтесь. Там, где не будет плюща, будут мутанты.

— Какие ещё мутанты?

— Ну, вы их зверьём называете.

Когда плющ проникает в тело, оно немного раздувается. Как будто накачивается изнутри. Теперь, когда иглы погибли, тело немного обмякло. Запаха ещё не было. Игорь расправил мешок, дал мне один конец и стал понемногу засовывать тело брата в него, начиная с ног.