Цена праведности

Тело Элиана беспокойно вздрагивало во сне, и с губ его сорвался тихий стон — отчаянный призыв о помощи. В тот же миг к его кроватке подбежала младшая сестренка. Ее большие голубые глаза, полные тревоги, искали ответ: что же так мучает брата в этот ужасный час? Руководясь безграничным милосердием, она нежно взяла Элиана за руки и крепко обняла, словно пытаясь отогнать прочь ночные тени.

— Тш-ш-ш, Элиан, — прошептала она, и голос ее звучал мягко, как шелест ветра в осенней листве. — Все хорошо. Я с тобой.

Ее слова, прозвучавшие сквозь темноту, стали для него единственным светом. Они наполняли сердце надеждой, разгоняя тени, опутавшие его разум. Маленькие ручки Элиана инстинктивно обвились вокруг Милии. Он ощутил исходящее от нее тепло и любовь, и беспокойство стало понемногу отступать. Дыхание его выровнялось, а стоны затихли. Милия провела пальцами по мягким темным волосам брата, тихонько напевая колыбельную, которую им всегда пела перед сном мать. Ее нежный голос наполнил комнату теплом и уютом, окутывая их обоих чувством защищенности. Минуты складывались в часы. Милия не отходила от Элиана, успокаивая его. Постепенно веки детей отяжелели, и они уснули — на этот раз, согретый любовью и заботой сестры, Элиан погрузился в спокойный и безмятежный сон.

Глава 7 Во тьме очень много загадок

Элиан проснулся, когда первые солнечные лучи уже заглядывали в его крохотную комнату. Поднявшись с жесткой соломенной кровати, он потянулся и вышел. Семья уже собралась у очага, готовясь к скромному завтраку — свежеиспеченному хлебу и похлебке. Мальчик с радостью подбежа к отцу, который сидел у печи. Отец Бренн деревянной лопаткой выковыривал из остывающей печи три плоские лепешки — тонкие, как листья пергамента.

— Осторожно, пап! — пискнула Милия, раскачиваясь на стуле так сильно, что ее косички хлестали рядом стоящего брата по плечам. — Ты же можешь обжечься! И тебе будет больно!

Бренн обернулся. Его лицо, заросшее колючей щетиной, расплылось в мягкой, виноватой улыбке.

— Не волнуйся, малышка. Я буду аккуратен. Кто первый попробует хлебную лепешку?

Милия тут же соскользнула со стула, подбежала к отцу и требовательно протянула обе ладошки:

— Я! Я уже готова!

Она схватила самый поджаристый край лепешки, обожглась, ойкнула, но не выпустила добычу, а начала дуть на нее, смешно надувая щеки, отчего локоны затанцевали вокруг лица.

Арья сидела у стола, кутаясь в штопаный плед. Она смотрела, как муж отламывает кусок для дочери. Ее пальцы бессознательно теребили край льняной юбки. Эта юбка напоминала ей ту одежду, которую она носила в молодости на свидания то с романтичным сыном плотника, то смешным сыном кузнеца, в то время когда отец искал ей старых богатых мужей.

— Бренн, ты опять положил слишком много муки на дно, — тихо сказала она, когда муж поставил перед ней тарелку. В ее голосе не было злости, только бесконечная, выматывающая усталость. — Муки осталось всего на два дня. Если пойдет дождь, ты не сможешь принести нам еще. А если не принесешь…

— То небо не упадет нам на головы, родная, — мягко перебил ее Бренн, садясь рядом. Он взял ее руку и начал растирать ледяные пальцы. — На прошлой неделе старый Гарет забыл запереть птичник. Две куропатки сами прыгнули мне в мешок. Боги любят дураков и честных тружеников. Мы поедим мяса сегодня вечером.

Арья медленно высвободила руку. Ее глаза, потухшие и обведенные синевой, смотрели мимо мужа, в стену, где пузырилась от сырости глина.

— Куропатки… — эхом повторила она. — Знаешь, о чем я мечтала, когда была девочкой? О том, чтобы просыпаться в комнате, где пахнет воском и свежими простынями, а не мокрой псиной. Чтобы мой муж приносил домой шелка, а не чужих куриц. Иногда, глядя на эти стены, я думаю, что вышла замуж не за того сына. Плотник хотя бы умел делать красивые вещи...

Улыбка медленно стекла с лица Бренна. Он замер, его плечи опустились. Это был даже не укор, а тихий яд, капающий изредка из уст его жены.

— Я тоже работаю, Арья, я стараюсь, ты знаешь — произнес он ровным голосом, в котором впервые за утро исчезла теплота. — Ты знаешь как сложилась моя жизнь, кому-то дано быть богатым, а кому-то нет.

Он отвернулся к очагу, и между ними повисла тяжелая тишина, нарушаемая только чавканьем жующей лепешку Милии.

Элиан отложил свою ложку. Суп показался ему вдруг горьким, как полынь. Он смотрел на сгорбленную спину отца и дрожащие руки матери. Ему было немного, но сейчас он чувствовал себя старше их обоих вместе взятых. Мальчик встал, обошел стол и остановился позади матери. Он неловко, по-мужски неуклюже положил свои маленькие ладони ей на плечи поверх грубого пледа.

— Мама, — сказал он тихо. — Если бы папа принес тебе шелка, они бы сгнили через неделю. Папа же любит тебя, разве шелка могут быть ценнее любви?

Милия перестала жевать и уставилась на брата огромными, круглыми глазами.

— Элиан, ты говоришь умные слова! — прошептала она.

Арья вздрогнула под руками сына. Она медленно повернула голову. Она всмотрелась в лицо Элиана, словно видела его впервые.

— Откуда… — ее голос сорвался на шепот. — Откуда в тебе это, сынок? Ты совсем ребенок. Ты целыми днями либо плетешь ивовые прутья, либо носишься по лесам. Мы ничему тебя не учили кроме рукоделия да молитвы перед едой, ты ничего не видел. Но ты смотришь на нас так, будто ты мудрец. Как ты можешь понимать то, чего сам еще не прожил?

— Я просто слушаю, мам, — серьезно ответил Элиан, не убирая рук. — И вижу, как тяжело ты поднимаешься по утрам. Я хочу вырасти и построить лучший мир. Я должен оставить после себя что-то важное. Что-то прочнее стен. Может быть, лекарство от этой вечной усталости в глазах как у тебя, мам?

Тишина изменилась. Из давящей она стала звенящей, хрупкой. Бренн медленно развернулся на стуле. Его суровое лицо дрогнуло, губы задрожали. Он вскочил, шагнул к жене, уткнулся лицом в ее плечи.

— Прости меня, Ари, — глухо прорычал он в ткань. — Прости за все. За эту лачугу, за краденую птицу, за то, что я не тот принц из твоих снов. Я люблю тебя. Люблю такую — замерзшую, ворчащую, настоящую.

Милия, осознав, что взрослые перестали обращать на нее внимание. Она бросила недоеденную лепешку, подбежала к родителям и принялась дергать отца за рукав:

— Папа! Папочка! Вытри нос! Давайте играть! Давайте играть в поезд, чтоб се начали смеяться!

Она попыталась просунуть свою маленькую голову между отцом и матерью, толкаясь миленькими ручками. Элиан присел на корточки рядом с сестрой, обнял ее за плечи и прижал к себе.

Милия мгновенно переключила внимание, шмыгнув носом. Она схватила бумажный корабль, который прятала в кармане.

— Ветер! — звонко крикнула она. — Полный вперед! Машинист Элиан, держи штурвал! Мама, папа, быстро покупайте билеты! Следующая остановка — Волшебный лес, там подушки сделаны из зефира!

Окончив разговор с семьей, с чувством светлого удовлетворения Элиан вышел из дома.

Проходя по деревне, он видел, как соседи спешат по своим делам. Солнце ласково грело кожу, а легкий бриз шелестел листвой. Элиан направился к полям за околицей — в свое любимое место для уединенных игр.

Бегая по просторам, он чувствовал себя абсолютно свободным. То он представлял себя отважным воином, сражающимся с драконами и спасающим принцесс, то ловким охотником, выслеживающим дичь в чаще леса.

Часы пролетали незаметно, и Элиан полностью погружался в вымышленный мир. Он бегал, прыгал и лазал по деревьям, наслаждаясь обществом собственной фантазии. Лишь когда солнце начало клониться к закату, он вспомнил, что пора возвращаться. Вернувшись домой, Элиан столкнулся со зловещей тишиной, будто все вокруг затаило дыхание. Деревенская улица, обычно полная радостных голосов и смеха, теперь была пустынной и безмолвной. Идя по знакомой тропинке, мальчик чувствовал, как холодная тревога сжимает его сердце. Обычно его встречали радостные возгласы родителей, их тепло разливалось в воздухе, как сладкий аромат цветущей лаванды, а смех младшей сестры звенел, наполняя каждый уголок дома светом. Теперь же повсюду царила пугающая тишина, не оставлявшая места для уютных воспоминаний. Элиан замер на пороге, его ладонь застыла на дверной ручке в немом ожидании. Он прислушался, но в ответ услышал лишь гул собственного сердца, заглушавший все вокруг. Ветер, пробираясь сквозь деревья, нес с собой суровые предзнаменования, не оставляя и тени надежды. Наконец, собравшись с духом, он открыл дверь. Скрип, подобный шипению ядовитой змеи, пронзил тишину, а в горле у него сжался ком страха. Его взору открылась леденящая душу картина. На полу, в луже засохшей крови, лежали безжизненные тела его родителей. Их лица были искажены ужасом, а глаза остекленели.

Элиан не мог поверить своим глазам. В разгар невыносимой боли время словно остановилось, а мир вокруг рассыпался в прах. На полу, в полумраке родного дома, лежал его отец. Руки, так часто обнимавшие сына, теперь были беспомощно раскинуты. Пронзенная грудь свидетельствовала о жестокости, незнакомой доселе мальчику. Сердце, полное невинных надежд, теперь разрывалось от горя и шока. Взгляд его не мог оторваться от этого кошмара, а слезы отказывались литься — будто сама душа отняла у него эту простую человеческую реакцию. Волны ужаса пробегали по его телу, когда он перевел взгляд на другую фигуру. Мать, нежная и заботливая, была задушена собственным передником. Ее лицо, некогда сиявшее любовью, теперь застыло в маске страдания. Казалось, сама любовь покинула это место, оставив лишь мрак и отчаяние.

Элиан отшатнулся, тяжело дыша, отчаянно пытаясь найти хоть кого-то живого — хоть искру надежды в этом аду. Его взгляд метнулся по знакомым стенам, что окружали его с детства. Каждая трещинка на полу, каждая зазубрина казались злой насмешкой на фоне случившегося. Внезапно его взгляд упал на приоткрытую дверь в конце коридора. Там, во мраке, словно за гранью искаженного времени, могло таиться что-то живое — надежда, которую он так жадно искал. Сердце забилось чаще, когда он дрожащей рукой распахнул дверь, готовясь к последнему, что могло стать искуплением его ужаса. С трепетом в груди Элиан переступил порог и увидел новое кощунство. Милия, его малышка, драгоценная сестренка, лежала в кроватке с рассеченным горлом. Ее невинное личико исказила гримаса боли. В тот миг тьма окончательно поглотила его сердце. Мир, который он знал, рухнул, оставив лишь пустоту и отчаяние. В один миг его жизнь переломилась, и от нее осталась лишь всепоглощающая боль. В хижине повисла гнетущая тишина, которую разрывали лишь громкие рыдания Элиана. Душевная мука, рвавшая его изнутри, казалась невыносимой. Близкие, которых он так нежно любил, стали лишь воспоминанием, оставив после себя бездонную пустоту. Но когда его крики достигли пика, что-то изменилось. Элиан почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод, и обернулся. В полумраке хижины возникла тень — длинная и зловещая. Она скользнула по стене и поползла к мальчику, сидевшему на полу. Элиан замер, когда она поднялась над ним, угрожающе заслоняя скудный свет. Воздух наполнился тяжелым запахом тления и разложения. Элиан содрогнулся от отвращения и страха. Он попытался вскочить, но ноги подкосились. Беспомощно рухнув на пол, он почувствовал, как что-то сжало его лодыжку. Паника накрыла с новой силой, когда он попытался вырваться, но хватка лишь усилилась.

С новым приливом ужаса он увидел, как тень зашевелилась, превращаясь в нечто, отдаленно напоминающее человека. Существо было высоким и худым, с гниющей кожей и пустыми глазницами. Его рот растянулся в зловещей усмешке, обнажая почерневшие зубы. Из темных впадин глаз исходило мерцающее свечение, которое пробирало до костей и леденило кровь. Оно бесшумно двинулось вперед, и в воздухе расползался тяжелый запах тления. Каждое его движение вызывало волну парализующего страха.

Элиан попытался закричать, но не смог. Тень наклонилась к нему, и смрадное дыхание коснулось его лица.

Мальчик в ужасе зажмурился, но сдержать крик было невозможно. Ледяные руки обвили его, и он почувствовал на своей шее прикосновение чего-то холодного.

— Нет! — прохрипел он, все его тело сотрясалось от ужаса. — Отстань!

Но тень было не остановить. Ее прикосновение вызвало такую боль, что у Элиана потемнело в глазах. Адреналин хлынул в кровь. Он забился, собрав всю свою волю, чтобы противостоять невыразимому ужасу. В его глазах вспыхнула отчаянная искра, когда он осознал, что шансы на спасение тают с каждой секундой. Собрав последние силы, Элиан напряг каждый мускул. Он дергался, выл, пытался вырваться, но ледяные объятия держали его с неодолимой силой. И в тот миг, когда надежда уже готова была угаснуть, случилось неожиданное. Тень замерла, и ее хватка на мгновение ослабла. Элиан воспользовался этой секундной передышкой и сумел вывернуться из ее цепких лап. Он отполз назад, дрожа всем телом. Тень оставалась на месте — безмолвная и недвижимая. Страх в глазах Элиана сменился дикой решимостью. Он рванулся к двери, распахнул ее и вылетел в ночь. Сердце колотилось так, что вот-вот выпрыгнет из груди. Тень последовала за ним. Ее шаги отдавались глухим скрипом, будто ломались старые половицы. Элиан бежал изо всех сил, но существо набирало скорость, и его дыхание становилось все громче. Он мчался вперед, подгоняемый страхом, не смея оглянуться. Позади раздался оглушительный грохот, эхом прокатившийся по деревне. С треском падали деревья, рушились дома, а воздух разрывали крики ужаса. С каждым шагом кошмар настигал его. Огромная тень накрыла деревню, поглотив последние лунные лучи. Она была воплощением тьмы — зловещей и неотвратимой. Не в силах больше терпеть неизвестность, Элиан заставил себя обернуться. Леденящий ужас сковал его душу. Тень превратилась в гигантское бесформенное чудовище. Его глаза пылали адским огнем, а пасть изрыгала нечто ужасное. Отвратительные щупальца, извиваясь, тянулись к деревне, вырывали людей из домов и разрывали на части. Элиан вскрикнул и, отвернувшись, побежал, куда глаза глядят. Он не знал, куда бежать и где искать спасения. Деревня осталась позади, поглощенная тьмой, и вместе с ней, казалось, исчезла последняя надежда. Он споткнулся и упал, острая боль пронзила колено. С трудом поднявшись, Элиан заковылял дальше, отчаянно пытаясь уйти от этого кошмара. Он понимал: если не убежит сейчас, его ждет та же участь, что и остальных жителей.

Он бежал, не останавливаясь, не в силах понять, сколько прошло времени. Когда силы окончательно оставили его, он остановился, чтобы перевести дух. Деревни уже не было видно. Кругом царила кромешная тьма, и лишь бледная луна освещала путь. Элиан нырнул в густой лес, сердце его бешено колотилось. Ему чудилось, что за ним все еще гонятся — в голове не умолкали звуки погони. Тени плясали вокруг, словно живые существа, тянувшие к нему свои когтистые лапы. Наконец, наткнувшись на поваленное дерево, он юркнул под массивный ствол в поисках укрытия. Внутри было темно, тесно, и воздух пропитался резким запахом гнили. Элиан сжался в неудобном клубке, пытаясь устроиться среди переплетения веток. Колючки впивались в кожу, причиняя невыносимую боль. Все тело ныло, но он боялся пошевелиться, чтобы не выдать себя. Шум снаружи нарастал, голоса становились все ближе и громче. Дыхание сбивалось, становясь прерывистым и поверхностным, пока он пытался усмирить панику. Но чем отчаяннее он боролся, тем сильнее становился страх. Парализующий ужас охватывал его, будто сама смерть уже стояла за спиной.

Время тянулось невыносимо медленно, каждый миг казался вечностью. Элиан закрыл глаза, пытаясь отгородиться от кошмара, но тщетно. Ему чудилось, что звуки погони приближаются, сводя с ума своим настойчивым рокотом. Охваченный леденящим холодом, он отчаянно пытался заснуть под какофонией жутких лесных звуков. Какое-то животное издало низкий, нечеловеческий вой, от которого сердце сжалось в ледяных тисках. Затем хрустнула ветка — будто что-то крупное кралось совсем рядом. А ветер выл с такой силой, словно пытался сорвать с него последнее укрытие. Сон не шел, и вскоред разум Элиана затопили видения. Сначала это были яркие воспоминания о счастливых днях с семьей: их смех, улыбки, теплые объятия. Но светлые образы быстро сменились кошмаром. Во сне он снова оказался в своем доме. На его глазах незнакомый силуэт хладнокровно убивал родных. Мать, заколотая ножом, кричала от боли, и ее вопль эхом разносился по комнатам. Маленькую сестренку душили, и ее хрупкое тело безжизненно рухнуло на пол. Элиан с ужасом и отчаянием смотрел, как один за другим погибают самые близкие. Он пытался вмешаться, но тело сковал паралич — не мог ни крикнуть, ни пошевелиться. Последней жертвой стал он сам. Тень приблизилась, и он почувствовал на шее холодное прикосновение лезвия. Когда клинок вонзился в плоть, Элиан проснулся с криком. Он резко сел, дрожа всем телом. Его крик прокатился эхом по лесу, разрывая зловещую тишину. Деревья казались выше, тени — гуще, будто сговорившись против его паники. Элиан вытер со лба холодный пот. Это был всего лишь сон, но настолько реальный и яркий, что оставил после себя гнетущую тревогу и опустошение. В ту ночь сон больше не возвращался. Элиан разжал сведенные судорогой пальцы. На ладонях остались глубокие красные отпечатки от веток и холодный, липкий пот. Он все еще чувствовал во рту металлический привкус собственного крика.

«Они мертвы», — произнес он беззвучно, одними губами. Слова застревали в горле колючим комом. Сейчас он впервые осознал всю глубину своего сиротства. Мысли о семье обрушились на него тяжелой волной, вымывая остатки паники и оставляя только звенящую, невыносимую тоску.

Он закрыл глаза, пытаясь удержать образ матери, пока тот не рассыпался прахом. Как сильно он будет скучать по ее заботам, по теплу ее ладоней, когда она гладила его по волосам перед сном. Ее ласки были тихими, почти незаметными: поправленный воротник, вычесанная соломинка из волос, взгляд, полный всепрощающей любви, даже когда он приносил домой порванную одежду. Она пыталась улыбаться сквозь вечную усталость, и сейчас Элиан понял страшную вещь: он никогда не видел настоящей улыбки матери. Только ту, которую она выдавливала ради них. Теперь никто не согреет ему воду для умывания замерзшими пальцами. Отец. Его советы никогда не были сложными философскими трактатами. Они были грубыми, как кора этого дуба. «Если топор завяз в полене, сынок, не тяни его вверх — сломаешь топорище. Нажми плечом, используй вес тела». Он скучал по запаху отца — смеси древесной смолы, кислого пота и дешевого табака. По тому, как отец смотрел на огонь, ища там ответы на вопросы. Отец бился за них, как добытчик, совершая маленькое воровство ради их выживания, и носил этот грех на плечах тяжелее любого бревна. Элиан понимал это поведение взрослого мужчины лучше, чем кто-либо другой в долине. И Милия. Мысль о сестре отозвалась такой острой вспышкой боли, что Элиан до крови прикусил губу. Звонкий смех, похожий на журчание ручья. Ее абсолютная, непоколебимая вера в то, что сломанная чашка — это билет на поезд в волшебный лес. Она верила, что бумажный шарик может исполнить желание. «Ты загадай, а я помогу». Ей было семь. У нее впереди должна была быть целая жизнь, полная солнечного света, а не сырости этой хижины. Элиан отдал бы правую руку, чтобы снова услышать, как она болтает ногами под столом, сбивая ритм его мыслей. Без нее мир стал оглушительно тихим. Но скорбь постепенно начала уступать место холодному, режущему анализу. Элиан всегда знал, что он отличается от других мальчишек. В свои тринадцать он мыслил как сорокалетний старик, прочитавший слишком много пыльных фолиантов. Он видел истинные мотивы людей: видел трусость сборщика налогов за его строгим лицом, видел отчаяние отца за его суровостью, видел ложь торговцев. Он понимал устройство мира — жестокое, несправедливое, основанное на силе. И именно поэтому он всегда думал, что рожден для большего. Что он должен оставить после себя кусок чего-то важного. Лекарство от страха. Способ починить эту сломанную систему. Однако понимание мира никак не помогало справляться с самим собой. Внутри него жил другой человек — испуганный ребенок, который орал громче Милии при виде паука. Тот, кто не мог сдерживать эмоции. Гнев вспыхивал в нем сухим сеном, заставляя терять разум, а страх превращал ноги в корни, бегущие прочь от любой опасности. Элиан стиснул зубы так, что заболели челюсти. Память услужливо подбросила сцену, от которой стало стыдно даже здесь, в одиночестве. Случай месячной давности. Когда соседские мальчишки поймали его у реки. Они не хотели убивать — они хотели развлечься. Вылили на него ведро тины, вырвали из рук книгу со сказками и начали рвать страницы, гогоча над тем, как он дергается. Внутри тогда поднялась такая слепящая ярость, что кулаки сами сжались до побеления костяшек. Разум кричал: «Бей! Не позволяй им трогать истории!» Но тело предало. Парализующий ужас сковал мышцы. И вместо того, чтобы защитить хотя бы бумагу, Элиан сделал то, что умел лучше всего. Он убежал. Споткнулся, упал в грязь, вскочил и понесся прочь, оставив клочки своих любимых историй трепаться на ветру. Он бежал, пока легкие не начало жечь огнем, ненавидя себя за каждый шаг, сделанный в сторону дома, а не в сторону обидчиков. Это и была его главная болезнь — привычка уходить от проблем. Спасать свою шкуру, надеясь, что время само решит беду.

— Ты герой, Элиан? — прошептал он своему отражению в луже. Из воды на него смотрело чумазое лицо с воспаленными глазами. — Ты просто крыса, спасающаяся из пожара. Ты мечтаешь спасти мир, но не можешь спасти даже собственное достоинство. Ты понимаешь, почему люди плачут, но сам льешь слезы только от жалости к себе.